…Спаситель говорил – нет у человека врагов худших, чем его близкие, так, кажется. И Он же сказал – чти отца своего. Как нести в себе это противоречие, и есть ли оно?

На этот раз зима не тянулась, как грязный товарняк, пролетела быстро сквозь туннель месяцев, и наступила московская весна. Уже в конце апреля было по-летнему сухо и тепло, и Женя ощущала себя первой городской бабочкой с прозрачной омлетной желтизной крыльев. В тот день, надев светлый пиджак, в хорошем настроении Женя ехала в дребезжащем трамвае по Чистым прудам, где уже не плавал лебедь, как в начале шестидесятых, отвлекая вагоновожатых… Она углубилась в чтение корректуры своего журнала и не заметила, как кто-то опустился рядом на свободное сиденье.

– Что-то серьезное читаете, – скорее констатировал, чем спросил высокий приятный блондин.

Она увидела рослого молодого человека, наверно, на несколько лет моложе ее, похожего на Дина Рида, только не такого красивого, импозантного. Он явно хотел познакомиться, и это почему-то не оттолкнуло Женю (трамвайное знакомство!), а вызвало добрую улыбку. – А куда мы едем?

– Куда вы, не знаю, а я на Павелецкую.

– Можно узнать, как вас зовут? – спросил он отнюдь не робко.

– Женя, – уже с легким интересом ответила она.

– Тогда и мне надо представиться: Дмитрий, можно Дима.

Излишне говорить, что он сошел вместе с ней у метро, подав ей руку. Женя радовалась неизвестно чему, синеглазый галантный Дима определенно нравился ей, жаль, если они через несколько минут расстанутся. Но этого не случилось. Дима не таился, казался человеком открытым, и Женя скоро узнала, что он начинающий актер и недавно снялся в своем первом фильме.

– Вот кстати, – чуть ли не по-детски обрадовался он, – афиша! – Это был недавно вышедший в прокат фильм, который обсуждали, но не очень. – А вот и я за спиной героя – роль второго плана. Ничего, и главную сыграю. «Буду я точно генералом, если капрала переживу», – запел он модную песенку.

«Да он хвастун, как все актеры, но обаятелен. Надо посмотреть картину», – подумала Женя. Дима словно прочитал ее мысли.

– Тут, кажется, какая-то киношка. Ты никуда не спешишь? – Он обратился к ней на «ты».

– Это кинотеатр имени Моссовета, – с напускной солидностью сказала Женя, вспомнив школу, в которой училась, вон она стоит целехонька, а ведь шестнадцать лет прошло!

Унизанный клейкими медальонами листочков сучковатый тополь красовался среди древесной молодежи, две девчушки с закорючками косичек играли в песочнице. Старое Замоскворечье струило свой острый запах уличной не политой пыли и низкорослой черемухи, не разрастающейся здесь в асфальтовых петлях дворов. «Не судьба играет человеком, а он выбирает судьбу – мелькнула в голове странная мысль, словно кто-то думал за нее… – карабкается по замшелым ступенькам, накалывается на осот, спотыкается, но всё крадется, как счастливый вор с алмазом в кармане».

Все само собой складывалось, получалось. Через полчаса они сидели в полупустом зале, на том самом фильме, в котором снимался Дима Уралов, она теперь знала его фамилию. Образ двоился, разрывался. Тот, кто на экране лихо плавал в бассейне, друг главного героя, – и он, вкрадчиво сидящий рядом с ней… Женя радовалась за своего неожиданного спутника, о котором утром она и слыхом не слыхала; что ж, это хорошее начало, может, его ждет большая удача?

– Ну как? – заглядывая ей в глаза, настойчиво спрашивал Дима после сеанса.

Женя пожала плечами, она осталась верной себе и не хотела расточать комплименты.

– Купи мне пломбир.

Дима словно не услышал ее просьбы.

«Странноватый он, – Женя истолковала это по-своему, – наверно, любит лесть, как вся их братия. А за что, собственно, его хвалить? Так себе, посредственая роль, – теперь казалось ей. Но он вошел, ворвался в ее жизнь летним ветром. – Всё к лучшему, а то не успеешь опомниться и вместо “сада наслаждений” у тебя окажется толстая жаба кое-где. Надо использовать остаток молодости, как билет на поездку в одну сторону».

Они теперь встречались почти ежедневно, Дима обычно поджидал ее около редакции, много гуляли, болтали о всякой всячине на бульварных лавочках. Женя не могла бы сказать, что с ним особенно интересно, круг тем был достаточно узок, Дима почти не читал, считая, что человек должен узнавать все сам, на собственной шкуре, зато жадно слушал ее; Женю удивляло, что он не звал ее в театр или в Дом кино. Он вел себя деликатно, не приходил сам, хотя знал, где она живет, она пока не приглашала его к себе, но приехавшая внезапно Тамара встретила их около дома, усекла Димку. «Хахаль у тебя? Красивый!» – «А тебе какое дело?» – недовольно отрезала Женя, на этом разговор закончился. Флаги застиранных простыней болтались на веревках, кот дрожал на трещавшей ветке, боясь срыгнуть в желтозубую пасть огромной дворняги, жизнь текла и вершилась, пахла горячим хлебом из пекарни, детским горшком, сбитым голубем.

Само собой так получилось, что недели через две Димка остался у нее. Это была невообразимая ночь, распустившаяся диким сакральным цветком среди пыльных занавесок и убогой довоенной мебели. «Я же говорил, ты ни о чем не пожалеешь», – шептал он, прижав пылающее лицо к ее груди цвета топленого молока. Женя не помнила его слов, ничего не помнила, старалась забыть прошлое, она просто была счастлива. Его нежное внимание было безгранично, физически он был ее мужчина, сколько союзов между мужчиной и женщиной держатся на этих двух китах с упругой скользкой кожей – на дневной преданности и ночных взрывах. Порой тень Кости всплывала между ними физической схожестью, но Женя гнала ее, и довольно успешно. У ее пылкого любовника, внезапно вылупившегося из золотого яйца, была уйма свободного времени, и пока она находилась в редакции, он успевал сходить в магазин, помыть пол; еду он готовить не умел, не приучили женщины в семье, о которых она пока еще знала понаслышке, и когда Женя приходила, они вместе хлопотали на коммунальной кухне под завистливыми, ядовитыми взглядами соседок. Дима в охотку все делал, чтобы поскорее, еще засветло, рухнуть с ней на железную кровать, пружинный матрас тут же чутко отзывался на их авральное падение. Женя понимала, это его конек, в этом трудно было его с кем-то сравнивать, и, потом, в постели можно обходиться несколькими словами. «Он что, и вправду артист?» – недоверчиво расспрашивала ее Тайка, дымя в лицо сигаретой. Женя обычно никого не приводила к себе, стеснялась, короткие встречи вершились за пределами тухлого флигеля, строения номер один. «Ты уж держись за него, – со змеиной добротой увещевала ее Клавдия, – где ты такого еще найдешь?»

«Странно, – порой недоумевала Женя, – актеры избалованы, обычно женщины бегают за ними, а Уралов пристал ко мне как банный лист». В его судьбе было много странного, Женя тогда еще не знала, что его выгнали за профнепригодность из двух театров, а сейчас он прозябает в Москонцерте, в детском отделе, за гроши выступает в пионерлагерях – читает советские стихи, вроде: «…жил да был человек маленький… автомат ему выдали маленький»[15], а в горячую зимнюю пору калымит на новогодних елках.

Не прошло и месяца их совместной жизни, как в один из выходных Димка повязал галстук и, широко улыбаясь, сказал:

– Пойдем знакомиться к моим, пусть они на тебя посмотрят.

Женя запротестовала:

– Еще рано, успеется, но Дима в конце концов уговорил ее.

По той же причине хронического безденежья он решил – ничего, обойдется без торта, просить у Жени он постеснялся.

Семейство Ураловых обитало на юго-западе, в двухэтажном кирпичном доме Института физики. Дима поднялся на приступочку, открыл ключом дверь, уже из тесной прихожей уютно пахло пирогом с капустой. Навстречу им выкатилась его мать Анна Петровна, заполошная, наспех причесанная, с мелкими невыразительными чертами лица, ни дать ни взять картофельный клубень на тоненьких ножках.

– А мы вас ждем, – сказала она, улыбаясь во весь рот не очень-то искренне.

– Твоя свекровь, – прошептал Димка Жене на ухо.

Она покраснела – зачем так сразу, прямо с порога.

– Ну что, гуси-лебеди, – она озорно взглянула на сына, вкрадчиво взяла Женю под локоток, – пойдемте, пойдемте, что ж вы стоите как вкопанные?

А с лестницы, с веселым гоготом, уже скатывались, явно хотели поглазеть на Женю, веселые мальчишки, Димкины племянники. За ними величаво вышла на площадку узкого коридора, их мать, сестра Димы Оксана, с темным пучком волос, властная, напористая. Она пристально, недобро взглянула на Женю, мол, ее ровесница, а бездетная, хотя как на это посмотреть? Для непутевого братца, может, оно и к лучшему – своих родят. В пятиметровой кухне рассесться было невозможно, стол выдвинули и накрыли тут же, в узком коридоре, куда выходили две небольшие комнаты: в одной жила Оксана с мужем и тремя детьми, а в другой – родители. Только потом, когда разлили чай и разрезали еще теплый пирог, Женя начала потихоньку соображать что к чему. На краешек стула присел Леша, Димкин брат, – аспирант, лицом вылитая Оксана; весь его вид, сутулая спина, хмурое лицо выражали его индифферентность, нежелание участвовать в этой затее – намечающейся женитьбе младшего брата. А может, он, достаточно скрытный и хитрый, про себя прикидывал, что скопленные родителями деньги на устройство жизни братьев теперь, глядишь, пойдут ему, Лехе, на кооператив. К столу подошел их отец, как Женя после узнала, инженер по технике безопасности, седобровый, похожий на крупную моль, он взял кусок пирога и ушел в свою комнату. Дима, немного не в своей тарелке, общался с матерью и сестрой односложными репликами. Зато обе женщины закрывали рты, только когда набивали их капустной начинкой. Димина мать совершенно не к месту расспрашивала Женю, как у нее со здоровьем, не болела ли она или ее родители чем-нибудь серьезным? Женя отвечала недовольно – словно телку торгуют, присматривают, чтобы поставить в хлев, много ли молока будет давать? За чаепитием Анна Петровна рассказала Жене, что до выхода на пенсию заведовала лабораторией. «Врет, – тоскливо подумала Женя, – хотя всякое бывает, случается, что и врачиха выглядит санитаркой». Для нее ситуация стала проясняться, когда она увидела прислоненные к стене две раскладушки: выходит, ночью братья похрапывают в коридорчике, никаких жилых метров для них не предусмотрено, сестрица с ее крикливым потомством, всё захапала, а старики с этим смирились. Неспроста были эти расспросы о здоровье – родит ли она Димке здорового ребенка? Ведь в этой ситуации и ее халупа на Озерках была вариантом, куда можно сплавить незадачливого сынка. Видя, что Женя несколько ошарашена, ничего не ест, просто помешивает ложкой жидкий чай, Оксана незаметно отозвала ее в сторону, усадила под плюшевый гобелен в своей заставленной детскими кроватками комнате.

– Ты на мать не обижайся, слышишь? – сразу перешла она на «ты», взяла быка за рога. – Она всю жизнь положила на детей, теперь – внуки. Я тебе вот что скажу: особенно не рассчитывай на Димку как на актера, не ту он профессию выбрал, ничего не выйдет из него путного. Пошел в театральное из упрямства, чтоб нам досадить, взяли за фактуру, там же в основном девчонки счастья пытают. Зато он по хозяйству может всё – машину из ничего соберет, любой ремонт выдюжит, он практически не пьет, мужем он будет хорошим, любящим отцом.

Женя же почти не слушала ее: «Ну и влипла! Что теперь делать? Почему мне так не везет?»

– Я шью, – дубасила своим грудным голосом Оксана, – можешь рассчитывать на меня, дача у нас есть в Снегирях, а насчет кино или театра – нет, не рассчитывай.

– Но он же снялся в кино, – возразила Женя.

– Случайно. Я-то знаю, как было, заболел актер, а сроки их поджимали, вот Димку и рекомендовали, его еще тогда из театра не выгнали. Теперь тепло, лето настало, – продолжала она бубнить, – Димку из-под машины не вытащишь, – Оксана тяжело вздохнула.

Жене было впору спросить сестрицу – а как мы будем жить? Но она промолчала.

Когда вечер закончился и они вышли на улицу, Димка показал на свой «москвич» прикрытый брезентом.

– Мне надо его подремонтировать, поедем куда-нибудь. Что молчишь? Как тебе мои? – спросил он уже в трамвае.

Женя пожала плечами. «Вот она, наша техническая интеллигенция, нижний эшелон, и брат-аспирант дела не меняет, пустое место, мелкие заботы, устремления, смотрят носом в землю». Димка словно не заметил ее замешательства.

– Они хорошие, порядочные, добрые, ты увидишь, ты привыкнешь, – обнимая ее рядом на сиденье, уговаривал он, а сам, похоже, думал, вот наступит ночь, и Женя сбросит свои колючки, снова станет прежней, мягкой, податливой.

Дима заваливал все пробы – после удачного дебюта, перелистывал сценарий, что-то бормотал, заучивал, а на другой день возвращался ни с чем.

– Да неужели ты не можешь пограничника или физкультурника сыграть? Подари помрежу коробку дорогих конфет.

– Так это не решается, – отнекивался Димка, нервно куря.

– Ну духи, – наступала Женя.

Он потерянно молчал. К ним захаживал такой же творческий недотепа, Димкин сокурсник Андрей. Выкуривая две пачки сигарет под крепкий чай, похожий на чифирь, они толковали о провинциальном театре, наконец, о планетарии, где будут устраивать театрализованные представления о Копернике и Джордано Бруно, – всё бесполезно, директора их свежие идеи не заинтересовали. Димка довольно безболезненно переключился на свой дребезжащий «москвич», который притащили на тросе, теперь он, как многие автолюбители, проводил часы и целые дни под капотом, налаживая какие-то шланги и прочую требуху, а когда вылезал оттуда с перемазанным лицом и руками в разводах машинного масла, Женя, уложив его, отмывшегося, на тахту, массировала ему спину и поясницу. Но долго так продолжаться не могло.

Закончив свою нелегкую муторную работу и распив по этому поводу с Женей бутылку сухаря, неуемный Димка теперь озаботился тем, как благоустроить их неуютный, трещавший по швам быт, что где прибить и повесить, как сварганить недорогой, но клевый ремонт. «Да брось ты!» – отмахнулась Женя, когда он пообещал привезти доски.

Отец, от которого Женя сильно отдалилась, теперь стал навещать их.

– Ты разве за автослесаря, за плотника собралась замуж? – делано сокрушался он, желая и тут влить каплю яда в ее новую жизнь.

– Стараюсь его образовать, приучить к чтению, – оправдывалась Женя. – Что он мог почерпнуть в такой семье, где он рос? Они и книгу-то в руках не держали.

– Напрасно стараешься. – Отец затянулся «Беломором», насмешливо глядя на нее. – Не в семье дело. Моя мать портниха, отца вообще не было. И что? Однако я полюбил книги. Надеюсь, – продолжал он в клубах едкого дыма, – у моей дочери, – он любил говорить о ней в третьем лице, – хватит ума не прописывать первого встречного?

– Но почему же, – протестовала Женя, мы уже полгода живем, он мой гражданский муж.

– Как это? Я не понимаю. Сожитель – вот как по-русски называется ваша связь. Полгода недостаточно, чтобы узнать человека. Вот мы с Любовью уже тридцать лет вместе, это да!

– Ты нам тоже предлагаешь прожить тридцать лет, прежде, чем…

– Не изображай из себя дурочку, – строго выговаривал отец, – ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать.

– Да мне и Тамара не позволит.

Но тут Женя ошибалась.

– Жить с оглядкой на твою мамочку! – не унимался Анатолий Алексеевич, и было непонятно, чего он добивается – поссорить всех со всеми?

Тут появился Димка, он подслушивал их разговор, стоя за дверью.

– Как дела? Как успехи? – фальшиво осклабился Анатолий Алексеевич.

– Далась вам моя семья! – взбрыкнул Дима, когда тот ушел. – Мне, если хочешь знать, твой отец ни капельки не нравится, подумаешь, технолог, это не тот человек, которым можно гордиться. – И, видя, что Женя насупилась, сказал без всякого перехода: – Женька, выходи за меня замуж! Пусть я неудачник, но я хочу детей, если бы мог, сам родил, у нас будет хорошая семья. После твоего отпуска, после Молдавии, давай подадим заявление, можно даже раньше.

Но Женя отрицательно помотала головой. Димкина мать, когда появлялась у них на Озерковке, хозяйски осматривала каждый угол и в комнате, а в тамбуре коридорчика приговаривала: «Здесь мы поставим коляску…» Жене все это было не по душе.

После недолгих споров они решили отправиться на этом Димином драндулете в Молдавию. Поездка мало чем запомнилась Жене, кроме нежелательной беременности. Но что поделаешь, если Тамара отрубила ей инстинкт материнства, как руку или ногу. Они с Димкой жили в палатке, сначала варили нехитрую еду на костре, на что уходил почти весь день, потом определились в совхоз на уборку винограда, там их кормили вкусной мамалыгой, поили цуйкой. Лежа на закате в медовой шелковой траве, Женя представляла, как по молдавской степи мчались в атаку гунны, растворяя в застоявшемся воздухе звон мечей и кольчуг, копытили просторы их вспотевшие кони. Лохмотья отзвучавшей речи… вряд ли кто поймет, если она поделится, расскажет, это ее достояние – видеть и слышать расширяющийся мир. Женя взяла с собой пару книг по искусствоведению и прихватила журнал «Москва» с любимым булгаковским романом, хотела приобщить, заинтересовать нерадивого Димку. Но ничего не вышло. Вечером, когда они приходили с виноградников, с карминовым загаром и ноющей спиной, Дима отмахивался – я устал, давай спать. Потом все-таки полистал зачитанный журнал и недоуменно пожал плечами: чушь какая-то – дьявол, говорящий кот, безобразник… Женя тяжело, безнадежно вздохнула, нет, положительно, она не могла жить с человеком, считающим такой гениальный роман чушью.

– Что ж там великого? Не понимаю, – вяло спорил Димка. – «Война и мир» – вот гениальный роман, еще «Тихий Дон». Там жизнь народа показана, всего, а не каких-то писак, поэтов вроде Бездомного придурковатого. Это надо же – бегать с иконкой по Москве! Сказать кому-нибудь, засмеют.

Женя ерепенилась:

– А ты хоть Толстого с Шолоховым прочитал или так же урывками перелистывал?

Димка замялся, прихлопнул комара, залезшего под грязное совхозное одеяло.

– Вообще-то у нас в Щукинском советскую литературу давали, – сказал он после паузы.

– Давали, как колбасу, – усмехнулась Женя. – Что ж ты таким неучем выполз оттуда?

В Москву возвращались в осеннюю непогоду, по кузову старика «москвича» молотил дождь со снегом, думали, не доедут, в багажнике бултыхались бутыли с вином, ящики с виноградом.

– Ты что же, дряннуха, сообразила, аборт сделала? – в крик отчитывала ее по телефону названная свекровь. – Зря, что ли, мы со стариком вам денег на Молдавию дали? Кукушка! Тебе уже за тридцать, почему ты не хочешь иметь детей? Не подходит тебе мой сын, так и скажи прямо, не юли. Не денежный он, так мы будем помогать, коляску, всё купим.

– Что ты ей, сучке, доказываешь, чуть ли не умоляешь? – Оксана, Димкина сестра, вырвала трубку из рук матери. – Послушай, тварь, – лютым голосом сказала она, – если ты еще хоть один аборт сделаешь, катись ко всем чертям, я тебе лично набью морду, так разукрашу, на свою работу хваленую не пойдешь, – грозила она. – Все рожают, а она выше этого.

Женя хлопнула трубку на рычаг, но Димкина сестрица не унималась, разошлась, позвонила снова. Возмущенная Женя на этот раз не дала ей сказать ни слова.

– Я не хочу и не буду такой клушей, как ты!

Дима угрюмо встрял:

– Они кипятятся, но они правы. Не хочешь со мной жить? В чем дело? Я уже говорил тебе, мог бы, сам родил, – пояснил он свое горячее желание стать отцом.

Женя кусала губы, не сможет она притереться, приноровиться к этой своре, и зачем? На стене, на дешевых часах волосатый палец кесаря смотрел вниз, приказывая добить гладиатора, отмерял им их жесткое время, перед тем как оно рассыплется на горстку серых бусин.

Приближались новогодние праздники, оказавшись в своей стихии, Дима был доволен, примеряя костюм Деда Мороза перед зеркалом, – наконец-то он принесет живые деньги, не будет бить баклуши. К ним зачастила Тамара, заполошная, раскрасневшаяся с улицы, с продуктовой сумкой, в которой всегда было что-нибудь вкусненькое: печенье, конфеты «Коровка», колбаса с сыром. Улыбаясь во весь рот, она игриво поправляла кончиками пальцев седые Димкины усы, не могла нарадоваться на него. Как-то придя домой с работы и, стряхивая со своей цигейки шитье снега, Женя застала сцену, от которой у нее потемнело в глазах, Тамара лезла с объятиями и поцелуями к Диме, норовила прижаться к нему, а он мягко отстранял ее: «Что вы, не надо, Тамара Александровна».

– Ты что к нему лезешь? – запетушилась Женя, оттаскивая Тамару от Димки. Женино лицо пылало, как нарумяненный нос Деда Мороза. – Старое вспомнила, как подруги меня лишила? Лялю на даче помнишь? Любишь, обожаешь ты молодых, а самой ведь шестьдесят скоро. Вот карга ненасытная!

– Но он же мой зять, уймись, – глупо протестовала Тамара, меховой берет съехал ей на ухо, шарф свалился на пол.

– Я вижу, какой зять! А ну убирайся отсюда вон! Чтобы ноги твоей здесь не было. – Она обхватила Тамару, что было трудно при ее габаритах, и стала выталкивать в коридор. – Забудь сюда дорогу.

– Но я здесь прописана, – жалко возражала Тамара, ретируясь на кухню.

– Что ты так с ней, мать же она тебе! – отчитывал ее Димка, а сам отводил глаза в сторону: увидев смятую постель, Женя могла подумать всякое. – Соседи говорят, она замешана в смерти твоей бабки, так? – выпалил он совсем некстати.

– А это тебя не касается, кто в чем замешан, – обрезала его любопытство Женя, она вообще теперь с ним ничем не делилась, не разговаривала по душам.

– Да брось, – уже решительно сказал Дима. – Подумаешь! Раздувать такую ерунду. Все забудется, быльем порастет.

– Нет! Не порастет, – Женя относилась ко всему не с такой легкостью в мыслях, как он, и оказалась права, потому что дня через два Дима сам пришел мрачнее тучи.

Скинул куртку, в изнеможении, как будто кирпичи таскал, опустился на стул.

– Тамара Александровна, твоя мать, – отчеканил он, – ничтоже сумняшеся заявилась к моим родителям, так сказать, нежданно-негаданно.

– Откуда она узнала адрес? – удивилась Женя.

– Справочных бюро, что ли, мало? – Он достал сигарету из пачки и сломал ее. – А может, паспорт мой вытащила, подсмотрела прописку. Так вот, заявилась, – он затянулся, чтоб прийти в себя, успокоиться, – заявилась для чего? – Он сделал театральную паузу. – Облила тебя грязью с головы до пяток, стала плести разные небылицы, – он вопросительно взглянул на Женю, – что ты вела распущенный образ жизни, принимала мужиков, сколько хотела, бабушку в могилу свела этим.

– И они поверили? – онемела Женя.

– Представь себе, что да, – с нажимом произнес Димка. – Ведь она не с пустыми руками приехала, конфеты дорогие привезла, каждого моего племянника по голове погладила.

– Немного же им надо! Ты тоже ей веришь?

Димка тяжко вздохнул.

– Дело не в том, верю ли я ей или нет, все наше в их руках – понимаешь?

– Рокфеллеры! Целый кагал в двух комнатах.

За «кагалом» не заржавело, прорезался, дал о себе знать.

– Я настаиваю, – железным голосом говорила в трубку Анна Петровна, – требую, чтобы ты оставила в покое моего сына. Нам такая невестка, как ты, не нужна, распущенная, выпивающая. Теперь мне ясно, почему ты рожать не хочешь.

– Оставьте это при себе!

– Мысли у тебя не о том, чтобы детей рожать, а о мужиках. Какой позор! Твоя мать все нам выложила, открыла глаза.

– Не беспокойтесь, – твердо ответила Женя, – мне ваш лоботряс даром не нужен, все к лучшему получилось. – Она бросила трубку.

– Ну чего ты? Выпусти пар. А как она должна реагировать, по-твоему? Мать всю себя отдала нам, детям, а теперь отдает – внукам, – завел он старую присказку.

А Женя думала даже не о Тамариной подлости, хотя не ожидала такой мелкой мести, а о том, что оговор настолько подействовал на Димкину мамашу, что пошли прахом и корыстные мечты сплавить сына хоть в коммуналку, нет, ей не нужны внуки от этой пропащей женщины. Не нужны, и баста. Баста – значит разрыв, полный и окончательный, о чем было сказано Уралову.

– Всё, разбегаемся, собирай свои вещички.

– Перестань! Нам же жить не с матерью, мы сами по себе. – Он встал перед ней на колени. – Я люблю тебя, Женька, всё у нас будет хорошо, увещевал, молил ее он. – Давай, если ты так хочешь, разбежимся на недельку, покумекаем.

– Не о чем тут кумекать, не нужно мне твоих неделек. – Женя достала со шкафа чемодан.

– Какая ты жестокая! – вырвалось у Димки. – Как я буду без тебя жить?! Я же привязался к тебе, как пес, полюбил тебя. И не такой уж я плохой, если подумать, – голос срывался, переходил на бабий.

– Лоботряс, говоришь? А ты в двадцать лет связалась со стариком! – «Это Костя-то старик?» – мелькнуло. – Ты еще пожалеешь, – со значением и странной интонацией сказал он.

– Проваливай! – грубо оттолкнула его Женя, как давеча Тамару.

Похоже, это был конец. Женя только хмыкнула после его ухода, помыла пол, чтобы успокоиться. Пока она ни о чем не жалела – чему быть, того не миновать. Вот и снова она упала с горы, вернее с пригорка, покатилась вниз, рухнула семейная идиллия. Но ведь ни в какое сравнение не идет их связь с Димкой с тем великим, безмерным чувством, которое вызывал в ней Костя.

Димка не вернулся, не позвонил, как она ожидала, не то чтобы у нее засосало под ложечкой, но все-таки. А через пару дней она встретила его на «Новокузнецкой», да не одного: они ехали навстречу ей на эскалаторе – он и высокая прыщавая девица с плохо сколотыми прядками жирных волос, по виду – школьная училка. Это после нее, Жени, на которую на улице оглядываются. «Какое убожество!» Ей стало жалко Димку. Когда прыщавая успела появиться в его жизни? Только что – или держал ее про запас, иногда встречался? А как же: «Я жить без тебя не могу! Что со мной будет?» Уму непостижимо, все они такие. Через неделю Дима приехал на машине, заявился со своим хмурым братом Лешкой, они стали разбирать и связывать веревками сервант, особенно боялись за стекла – как бы не треснули.

– Эй, ты чего? – не поняла Женя.

– Мои родители не собираются дарить тебе сервант, поджав тонкие, как у матери, губы, сказал Димка.

«Но ведь ты прожил здесь почти год», – хотела возразить Женя, но только рукой махнула.

– Забирай! Жлобы! Вся ваша клятая семейка.

Брат-аспирант матюгнулся, разобранный сервант, этот столп советской жизни, вынесли в коридор, потом во двор, погрузили что-то на сиденья, остальное в багажник. Соседки на лавочке загалдели, как гуси.

– Дуреха ты, Женька, – тряхнула ее за плечо Клавдия, – такого мужика упустила. С машиной!

– А может, и к лучшему, – философски заключила патлатая Тайка, выскочившая, как всегда, в затрапезе, с замусоленной сигаретой.

А еще дней через десять Димка пришел, как ни в чем не бывало, довольный и радостный – отдавать ключи.

– Можешь меня поздравить, мы подаем заявление в ЗАГС. – Та, получается, с прыщами, появилась не вот-вот.

– Кто это мы? – осведомилась Женя. – Ты с той паршивой клячей? Я видела вас в метро.

– Хотя бы и видела, – он не мог сдержать своей радости. – Ее отец купит нам трехкомнатный кооператив в Выхино, он мастер на ЗИЛе. Ей важно, какой я человек, а не актер. Наташей зовут, – неизвестно зачем добавил он. – Что, теперь успокоилась?

«Да, конечно, она из его резерва, как в футболе, со штрафной скамейки спрыгнула, а я – действующий игрок, свои ворота я защищаю. Точно, не стал бы нормальный пролетарский папаша делать кооператив бог весть кому, кого знает без году неделя, его ж прописывать надо! Или так боится, что Димка сделает ноги, и на все готов?» Женя представила как, состарившись, Наташа с плешивым Димкой, привычно переругиваясь, на дух не вынося друг друга, рука об руку идут в магазин, а захудалое Выхино, которое лет через тридцать станет чуть ли не центром, будет выситься над ними бетонными торчалками многоэтажек. Брр!

А между прочим, еще сто – сто двадцать лет назад, в середине девятнадцатого века, в замоскворецких двориках водилась всякая живность: крупные черные куры-несушки (вспомним Погорельского), в чистоводной тогда Канаве, солидно крякая, плавали клювастые утки. А в нарядных особнячках купецких, кое-где перемешанных с хибарами простого люда, обитали, важно выступали расфуфыренные павлиньихи. Зато теперь в семидесятые двадцатого века, полезной птицы здесь не осталось, квохчут только тетки в очередях, да кое-где еще не снесли кособокие голубятни, потому что голубь – символ мира, сошедший с рисунка Пикассо.

Не осталось ни цесарки упитанной, ни жены добронравной, ниже малой цены опустилась она. Одни убытки, и не хочет ее знать муж – нога из дома. Не касается ни шерсти, ни льна, не шьет, не вышивает и вблизи не может добыть себе хлеб свой; ничего не приобретает, не собирает ни смокв, ни винограда. Уже стемнело, а свечи́ не зажжет, нищие и бедные не кормятся из руки ее. Дети ей не мирволят, а муж ищет, чем запустить в нее… – вот притча Соломонова о доблестной жене – с обратным смыслом.