Суть вещи находится вне ее – говорят японцы, попивая из керамических чашечек свое теплое тяжелое саке. Женя интуитивно приблизилась к такому пониманию событий. Кочующее солнце, взошедшее в Японии и перебравшееся сюда, на Сахалин, освещало залив, кажущийся с неба синей полоской, травянисто-песчаный берег, где зелень растет прямо из песка. Женя замерла и устремилась глазами вдаль, где невидимкой жила Япония, но ее присутствие Женя все равно ощущала. Гениальный Юкио Мисима, считавший своим учителем Чехова. Повитухи в бумажных кимоно вызволяли из лона начавшейся осени метелки влажных капель. Перламутровый змей моросившего дождя ласково обвивал Женю, и не требовался зонт: зачем загораживаться от измороси, состоящей из мириад мельчайших капелек, спешащих что-то поведать без слов. Японцы исстари считают, что только чистые нравы могут создавать красивые обычаи. А вот японские дети, когда им дали задание написать сочинение об окружающей их жизни, написали о смерти.

Женя заинтересовалась, по-настоящему обрадовалась, когда узнала, что редакция отправляет ее на Сахалин – написать о местном художнике Сергее (Сангее) Конове, недавно получившем премию в Австралии. Как умело концептуалист рядился в северного примитивиста. Буклет поразил ее: какая резкая манера, фантастические ландшафты, полулюди, полузверье, а над ними, на бреющем полете маленький бомбардировщик. Откуда что бралось? «Интересный дядька», – подумала Женя. Картины были выполнены на коже и походили на татуировку, советские примитивисты существовали кое-как, выживали, но было еще далеко до термина «наивное искусство», и Сангей бы тоже прозябал в своей глухомани, если бы не национальная политика, к тому же он получил премию в Австралии, и замалчивать дальше его было нельзя.

– Ты не боишься лететь в такую даль? – спросила Женю несравненная Софья…. – Наверно, телеграмму они уже получили, телефонная связь никакая. Если бы у тебя какие знакомые там были…

– Я не боюсь ничего, – без хвастовства спокойно ответила Женя. – Чего можно испугаться, я уже в жизни отбоялась.

Долгий перелет с ночной сибирской посадкой утомил Женю, можно было вздремнуть под утро, но в прорези облаков показался залив, неестественно голубой, Женя приняла его за кусок неба, прорубь в перистой белизне, подсвеченную слишком багровым, тревожным рассветом. Заштатный аэропорт Южно-Сахалинска не отличался уютом, встречающих было мало, и она сразу заметила темноволосого мужчину среднего роста, трудно определить возраст северных людей, но подумала, что ему лет тридцать пять. Блестящие, чуть раскосые глаза, бледноватая кожа, он мало походил на аборигена, на нивха, легкое тело не оседало под костистыми, широкими плечами, а словно тянулось вверх; она не ошиблась, это был Сергей Конов. Рядом с ним, навстречу ей шествовал русский, видимо, из мелкого местного начальства, невыразительный, явно пьющий, с картофелиной носа на красном лице.

– Евгения Анатольевна, я заведую отделом культуры, – Сергей, – просто представился Конов и взял у Жени брезентовую сумку.

– Пойдемте, – вкрадчиво произнес завкультурой, – там ждет машина.

Не какой-нибудь задрипанный газик, новенький «москвич» цвета воды в заливе, действительно поджидал Женю. Сергей сел за руль, уверенно нажал на газ, и было видно, что езда доставляет ему удовольствие, новая машина, какая-никакая собственность. Сангей был немногословен, он будто таил в себе что-то, а что – Женя не могла так, с ходу, разобрать. Его не больно-то интересовала жизнь в столице, московские новости, в Москве он побывал только раз или два – в последний, когда оформлял визу в Австралию. «Отдел культуры», звали его Григорий Михайлович, по дороге из аэропорта охотно выдавал информацию, казенную, не очень-то правдивую о Южно-Сахалинске, об истории края, в общих чертах рассказывал о тех временах, когда юг Сахалина был японским. Женя слушала его вполуха, глядя на черные покосившиеся дома барачного типа вдоль узкой трассы.

– Почти как у Чехова, – вырвалось у Жени, ощущалось, что, несмотря на лов и переработку рыбы край не избалован материком, от поломанных деревьев, сорванных крыш, от самого воздуха веяло неприбранным сиротством.

– А вы не делайте поспешных выводов, – проглотил ее возглас Григорий Михайлович, – вы увидите много примечательного, интересного. Мы уже въезжаем в нашу маленькую столицу, – с улыбкой сообщил он.

Женя разглядела бронзовый барельеф – дядька в буденовке и внушительного размера, похожий на Нептуна, юный рыбак с сетью. Тут же, у въезда в город, бросалось в глаза черное кирпичное здание за колючей проволокой, увенчанное наблюдательной вышкой с солдатом, слишком характерной, чтобы ее не заметить.

– Тюрьма? – в лоб спросила Женя.

– Вы, наверное, в курсе, – скривился завкультурой на ее бестактность, – еще совсем недавно Южно-Сахалинск был режимным городом, сюда требовался пропуск.

– А вот теперь не требуется, – усмехнулась Женя.

– Из песни слова не выкинешь, – обронил ехавший молчком Сергей.

Женя достала фотоаппарат, но Григорий Михайлович быстро разобрался с камерой, он просто вырвал ее из Жениных рук.

– Нашли, что снимать, – и добавил более миролюбиво: – контингент у нас, конечно, особый… но у нас есть два дома культуры, театр, наконец, есть. Посмотрите нашу удивительную природу, пригласил бы вас на охоту, но вы, так сказать, дама, – добавил с деланым смущением.

Разговор о природных красотах оказался кстати: Сергей с семьей обитал не в самом городе, чтобы попасть к нему, надо было сделать петлю, обогнуть заброшенный котлован, поросший высоким дальневосточным папоротником с серебряным подбоем, заросли одичавшей смородины, скрестившейся с какой-то местной ягодой, крупной, буро-синей, похожей на глаза цыганки. Сквозь кусты голубыми лоскутами, поблескивая, светился залив под уже поднявшимся теплым августовским солнцем.

Началось бездорожье, машина с трудом пробиралась между вывороченными древесными корнями, битым кирпичом, щебенкой, засохшейся глиной. Люди здесь набросаны, как камни, с тоской подумала Женя.

В подворье, обнесенном добротными сваями – от свирепых зимних ветров и утробных земных толчков, залаял большой косматый пес, похоже, в меру добрый, но сурового нрава.

– Ия! – командирским тоном позвал вышедший из машины Сергей.

Вышла худенькая женщина с серыми зубками, в оперенье каштановых стриженых волос, как и муж, тоже метиска, в расшитом национальном платье. Две девочки-подростка месили тесто на веранде, было ощутимо, что все здесь делается для хозяина, по его велению, понимают его с полуслова, а сам он выполняет только тяжелую мужскую работу.

– Вот, довез, – вытирая вспотевший лоб, сказал Григорий Михайлович, – Евгения Анатольевна из Москвы, из журнала, будет писать о Сангее. – Ия растерянно улыбнулась. Женя уже привыкла, на пороге тридцатилетия ее всё чаще называли по отчеству. – Вы устраивайтесь, – приговаривал начальник культуры, – мы вам, правда, забронировали номер в нашем отеле, – он развел руками, – но что поделаешь, раз хозяева такие гостеприимные.

– Нечего ловить тараканов в этом Доме колхозника! – подвел черту под разговором Сергей. – У нас места с гаком на всех хватит.

Женя не сдержала смешок, видно, в этой дальневосточной глубинке привычные выражения употребляют в ином смысле. Сергей с шефом обменялись взглядами предвещавшими скорую встречу.

– Давайте ваши вещи, – по-хозяйски сказала Ия.

Но Женя не стала обустраиваться, бросив сумку в сенях, она прямиком, как будто уже бывала здесь, направилась туда, где лежали еще невыделанные оленьи шкуры, желтели короба с красками – везде разложены ножи и кисти, крупные иглы, похожие на серебряные и золотые гвозди. Первое полотно, которое нельзя было не заметить, изображало странного лысого старика с небольшим свитком на шее; над его головой пылало маленькое многорукое солнце, детские ручки светила, похожие на лапки загадочного животного, казалось, распространяли сгустки энергии.

– Что это у него? – Женя показала на свиток.

– Бужум, имея его можно общаться без слов. – Сергей словно изучал реакцию Жени.

На бревенчатых стенах висело несколько картин, посвященных охоте, удивляло, что одетые не по сезону легко охотники не добывали дичь, от их лиц и согбенных плеч исходило ощущение беды, они будто заплутали, тщетно вглядываясь в желтый просвет, окутанный жестким маревом.

– Заблудились в трех соснах! – вырвалось у Жени.

– А так оно и есть! Не могут выйти за деревья.

«Что он головоломки загадывает? Посмеивается над ней? Ну, штукарь! Нет, я во всем разберусь, поменьше слов, побольше глаз». Дальше в мастерскую Сангей ее не пустил, широкоплечий, плотный, он встал, как занавес. «А ведь в ранних его работах ничего сверхъестественного нет. Тоже мне, авангардист нашелся!»

– Сейчас неплохо отдохнуть с дороги, – подошла к ним Ия.

– Нет, я пойду, поброжу, – неуверенно сказала Женя, надеясь найти хоть какой-то ответ в окружающем пространстве.

– Я провожу, одна вы еще заблудитесь, – предложил Сергей, здесь диковато, не Москва.

– Я далеко не пойду, – заупрямилась Женя, люблю все увидеть сама.

– Ждем к обеду, – приобняла ее Ия, – от ворот идите направо к заливу.

Залив можно было бы живописать как диковинного распластанного зверя, если бы не его огромность, перетекающая в море. Он воспринимался весь сразу, с треугольниками редких парусов, с зыбкой линией горизонта, где плещутся нейтральные воды и лежит закрытая Япония, закрытая на многие замки и замочки. Ландшафт тесно обхватывал своими влажными мускулами. На бугристом берегу перемешалась вся мыслимая растительность: изогнутые дугой березы, маленькие, но с крупными сероватыми листьями, лакированные кусты, лавр, жимолость, особенный, геометрической формы можжевельник, с красноватыми ветками, какие-то голубоватые цветы на толстых ножках. И в каждый можжевеловый квадратик вписана чья-то жизнь, блуждающей мошки, жука, человека, может быть, давно ушедшего или еще не пришедшего в мир. Обратив лицо в даль залива, Женя присела на рассыпающийся холмик из смеси глины и песка. Стоял конец августа, но осень не ощущалась ни чуточки, ни одним желтым листом. Все словно готовилось к долгой забальзамированной жизни без штормов и снежных бурь. Женю изумил симбиоз оранжевых бабочек и хищно выгнутых стрекоз: на материке они не смешиваются в полете, а здесь роились большими стаями, как комары. И ей впервые за долгое время вспомнилась Ляля с ее одержимостью бабочками. Где она теперь? В чем нашла свое призвание? Скорее всего, биолог, этимолог, подумалось ей. «Если бы не Тамара… – она тяжело вздохнула, – как внезапно и непоправимо рушится что-то очень существенное в жизни».

А вот птичьих голосов она не слышала, трудно было приписать птицам редкие виолончельные трели, доносящиеся откуда-то сверху зеленого амфитеатра. По сравнению со средней полосой России, ласкающей взгляд своей распахнутостью, здешняя природа была более закрытой, ограниченной рамками, неохотно впускающей человека. Она обратила внимание на множество норок в земле, маленькие пещерки лесных жителей. И щемяще вспомнилась любимая ею чеховская «Степь», как купец, везущий сироту учиться в гимназию, объясняет мальчонке, приговаривает, остановившись у болотца: ужик, он хороший, добрый, только притворяется змеей.

Ее насыщенное морской солью сознание нарушил резкий шорох. Огромная одичавшая кошка то ли прыгнула, то ли упала на нее, Женя вскрикнула. Густого крапчатого окраса, она напоминала маленького леопарда, зловещая, с дьявольским шипеньем, намерилась расцарапать ей лицо или вцепиться в шею. Женя схватила валявшийся на земле сук, но это еще больше раззадорило жуткую тварь, выгнанную хозяевами, прожившую здесь неизвестно как долго, а может, родившуюся, и не в первом поколении. Ее оранжевые квадратные глаза пожирали Женю лютым пламенем, наливались холодным огнем, присущим змеям. Женя впилась в мясистые лапы сильными руками и сбросила кошку, та невозмутимо уселась поодаль.

БЕСТИАРИЙ. Кошка – древнее сакральное животное, известное с шумерских времен, еще в глубокой древности питалась рыбой из вод священного Нила; кошка ласкалась у ног Клеопатры, учила египетских цариц грации, была наперсницей жрецов, участницей черных месс и тайных непальских ритуалов; любят, когда их шею украшают металлическими бусами, похожими на гайки, в схватке не имеют себе равных, могут распатронить средней величины птицу не хуже охотничьей собаки, не спят по ночам, склонны к лунатизму, неистовы в совокуплении, нередко живут у экстрасенсов. Кормятся плотью во всех видах, некрофаги.

Как появилось загадочное создание, так и исчезло за кустом, словно в воздухе растворилось. А Женя бестолково размахивала палкой, обороняясь от тени. Белая в крапинку птица пролетела над ее головой, зыркнув горошиной глаза. Вскочив с земли, Женя, то и дело оглядываясь, зашагала к дому. Распознай в друге врага.

Дом кипел приготовлениями к застолью. Шипела рыба на жаровне, мясо, приправленное папоротником, духовито возлежало на большом блюде – строй разноцветных наливок и настоек довершал натюрморт. Раскрасневшийся Григорий, явившийся в свежей рубашке, водрузил среди тарелок поллитруху водки, пояснив: «По мне – так лучше чистая».

Женя отозвала Сергея в сторонку и рассказала о встрече с небывалой кошкой.

– Я говорил, чтоб вы одна не ходила, случаются сюрпризы, – серьезно и даже строго проговорил сероглазый хозяин.

– Она там родилась или приблудилась в лесу? – смущенно отводя глаза, спросила Женя.

– Может, особо жестоко отобрали у нее котят, убили или утопили у нее на глазах. Бывает, выбросят котенком, а она выжила, прижилась. Народ у нас – кремень, не жалостливый. Но теперь она зверь, повезло тебе, он незаметно перешел на «ты», не растерялась, а то бы в кровь разодрала. – Его обстоятельная, необычная, как корявое дерево, речь впечатляла Женю. Он закурил, щелкнул язычком пламени Жене: – Пойдем на крыльцо, – и, затянувшись, добавил: – глядишь, душа охотника переселилась в нее – переродилась, теперь она живет по законам зверья. – Сангей задумчиво стряхнул пепел: – У японцев есть такое загадочное существо, зверек с начатками человека – манику, они призывают манику, иногда он сам появляется, интересно, что они в него верят.

Женя подумала, что Сережа, так она мысленно уже называла его, тоже – из верящих.

В большой горнице зрело языческое пиршество. Огромные куски мяса на кости, как при дворе короля Артура, ни в один холодильник не влезали, видно, их хранили до времени на леднике в подполе, к столу нарезали острыми костяными ножами, разрывали привычными руками. Сергей и незаметная скромная Ия не были мастерами по части тостов, инициативу взял Григорий – этот северный тамада, казалось, ему и жбана выпивки было мало; хорошо, что не принято было чокаться за товарища Брежнева (как когда-то за Сталина), за родную партию и несокрушимые победы. Выпив за гостью, Григорий, уже слегка заплетающимся языком, предложил тост за Москву, нашу далекую, но все же близкую столицу – она, оказывается, в сердце у каждого.

– Давненько в Москве не был, – плыл от выпитого Григорий, – следующим годом полечу в Сочи через Москву, только что пролетом-проездом увидишь? В Сочах растратишься, как бес, на обратном пути на гостиницу не будет… – Он выразительно взглянул на Женю: – Вы бы рассказали, Евгения Анатольевна, про выставки, как живут в столице художники? А то не подпишу вам командировку, – дурашливо засмеялся он, – и уронил рюмку на стол.

Женю так накачали спиртным, что она не могла уже сказать ничего вразумительного. «Они что, отваливаются тут прямо под стол?» – было последнее, что мелькнуло в ее помутневшем сознании, она не помнила, как добралась до своей комнаты, и рухнула на широкую постель, забывшись тяжелым сном.

Женя очнулась вся в поту, протерла глаза, умылась из рукомойника, на столе в прибранной комнате ее ждали рассол и ядреный местный квас, голова прошла, как от анальгина. «Надо делать ноги, ведь такое веселье они готовы устраивать каждый день».

Последующие три дня Женя провела в мастерской Сергея, они устойчиво перешли на «ты», как водится среди художников, почти ровесников. Женя напряженно вглядывалась, как Сангей, орудуя большим металлическим шприцем, надкалывал, а вернее, прокалывал натянутую на основу, выделанную оленью шкуру, оставляя на ней точечный контур начинавшегося рисунка.

– Татуировка! – воскликнула Женя. – Представляешь бегущего татуированного оленя?

Сергей скривился в усмешке, реакцию Жени он счел несерьезной.

Переплетающийся мир животных и деревьев на картинах даже нельзя было назвать причудливым, диковинным – небывалый мир, где панды состоят только из глаз, а птицы – из одних крыльев, чрезмерный мир из другой реальности, будто художник подсмотрел в дверь природы, долго простоял у нее, ждал, когда откроется; но главные работы Конова таились за черной материей, и он не спешил ее приподнять. Вот он, маленький самолетик в правом углу, как фирменный знак, и молодое мужское лицо, порой иссеченное странным дождем, техника тут была другой, наколка трансформировалась, стала тонкой, кое-где был и мазок кистью; большая замшевая бабочка лица переходила с картины на картину, а всего их было пять, они стояли одна за другой, как в строю.

– Эта серия называется «Лицо», – отрешенно сказал Сангей.

– Кто это? – вырвалось у Жени. Сергей промолчал, искурил глубокими затяжками свою темную крепкую папиросу. – Но ведь это, в углу, бомбардировщик времен войны, да? Откуда он у тебя?

– Ты молодец, распознала, догадливая.

– Кто этот человек? На всех картинах? Ну скажи, я не отстану. – Женя сфотографировала полотна, но Сергей так ничего и не сказал.

На другой день повторилось то же самое, он упорно не говорил.

– Я же понимаю, – не отставала Женя, с тобой что-то случилось, твои прежние работы – экзотика, а тут произошел какой-то взрыв. – Сергей вздрогнул, и Женя это заметила: – Тебе открылось нечто, и ты стал все делать иначе.

– Наверное, – неохотно согласился ссутулившийся мастер.

– Не таись, открой свою загадку, – приставала она.

Молодое скуластое лицо, чем-то отдаленно напоминавшее Сангея, не давало покоя и ночью. Она обязательно допытается, так не уедет, а оставалось-то всего три дня от командировки.

– Ты почему ничего не спрашиваешь про Австралию, про кенгуру, все интересуются, а ты ни-ни? – со смешком спросил Сангей, чтобы разрядить гнетущую тишину.

– Я их видела в зоопарке, – безразлично ответила Женя.

– В зоопарке не то, кенгуру очень похожи на людей, обидчивы, злопамятны и сильно любят деньги.

– Как это?

– А так. Сунь им долларовую бумажку, хоть один бакс, непременно сжуют и деру дадут.

Женя рассмеялась его своеобразному юмору, но зря он ей зубы заговаривает, она не отстанет, пока не узнает, чье же это не отпускающее ее лицо на пяти портретах – в измороси удивления? отчаянья?

Сангей сдался ее упорству на четвертый день.

– Ладно, – поехали, – сказал он, ключи от машины брякнули в кармане куртки. – Аппарат здесь оставь, слышишь?

– Что, там нельзя фотографировать?

Сергей усмехнулся:

– То, что ты узнаешь, невозможно снять. – Женя решила не задавать рвавшихся из нее вопросов, вдруг еще раздумает. Они прошли темным коридором на подворье. – Это никогда нигде не напечатают, ни в Москве, ни у нас, мне нечего беспокоиться, – он как-то странно взглянул на нее.

«Интересно, как бы среагировал записной реалист Костя на двойной-тройной портрет с самолетным следом через лицо? – мелькнуло у нее в голове. – Почему вдруг? Какая тут связь?»

Поджидающий их «москвич» напоминал красного коня.

– Устраивайся на заднем сиденье, – скомандовал Сангей.

…Ужгород… Они с Костей валяются на траве она уже две недели как догадывается, что в ней живет, растет его зерно, две недели, а он знал раньше, он мудрее, лежат на травяных подушках, между ними маленькая катана – японский меч без ножен, не могут ни обняться, ни поцеловаться: условия игры – крошки снега, крошки хлеба в лучах фонаря на бульваре, они вышли из переулков, идут домой, он разденет ее послойно, так осень раздевает дерево – сейчас цыганская баронесса в бусах, в цацках, а завтра какие-то объедки, лыжная палка – условия игры, мне ничего не будет, нечего бояться… Сергей, она слышит его как сквозь вату, куст одноногого фламинго раскачивается от ветра…

– Тебя укачало? – Голос Сангея вырывает ее из забытья.

– Нет, что ты, – оправдывается Женя.

Они уже километров сорок проехали, может, шестьдесят.

«Никто не допустит напечатать, значит, я в безопасности», – он сказал что-то такое. Интересно, что происходит с этими лысоватыми холмами короткой, но морозной сахалинской зимой? Бьющиеся об их подножие черно-белые волны противоречивы, как люди: одна половина темная, другая – седая от пенящихся гребней, и в расщелины их бород пробираются, опасно проскальзывают лодки.

– Всё, приехали, – коротко бросил Сергей.

Они остановились в безлюдном месте, лиловые створки облаков прикрывали невысокие холмы, поросшие перистой полынью. Они вышли из машины.

– Вот здесь, – сказал Сергей, не глядя на нее.

Поднялся колючий ветер, Сергей искал сучья, чтобы разжечь огонь. Почему Женя внезапно подумала о Дантовом аде, поежилась. Ничего себе костерок… у входа. Сангей поджег хворост, словно еще раздумывая, отвлекаясь, занимая себя пустяшным делом, наконец тяжело опустился на камень против Жени, примостившейся на поваленном дереве. Взгляд его остро скользнул по склону ближнего холма с извилистой змейкой жесткой травы, будто хотел удостовериться, все ли на месте, он видел внутренним зрением, это чувствовалось, потом бросил в едва теплящийся огонь смятый окурок, нехитрый атрибут зримого мира.

– Пять лет назад, – начал Сергей без всякого предисловия, – тоже в начале осени, я приехал сюда без особой нужды, без какого-нибудь предчувствия, так, думал порисовать. – Сангей выпрямился, потом встал. – Не могу сказать, что был какой-то гул или подземный толчок, но что-то я услышал или мне потом казалось… Я, конечно, не знал, что этот невзрачный холм – портал в другой мир, я понял потом… Женя вздрогнула, она только слышала о подобном, такие вещи в те годы еще не обсуждались. Сергей вперился в холм, будто желая лезвием взгляда разрезать его пополам, с макушки до подножья, жилистая ладонь комкала папиросную пачку. – И вдруг… даже не знаю, как сказать, чтобы ты мне поверила…

– Я верю, – пробормотала Женя, еще ничего не зная, но предвкушая что-то страшное.

Руки Сергея закачались в воздухе, как самолетные крылья.

– В общем, конец войны, явственно я увидел себя в Нагасаки ярким весенним утром, меня зовут Юсио Танаки, я стою на плацу в отряде камикадзе, под властным взором командира, и мне некуда отступать. Меня ждет боевое задание – самоубийство во имя японского императора, продувшего войну. Я живу и мыслю в чужом теле, я весь вспотел, и мне страшно: прощаться не принято. Сажусь в кабину, нажимаю рычаги самолета, короткий разбег, и вот я в воздухе беспощадного ко мне розового утра, я вижу каждую деталь, даже малую серую птичку, пролетающую надо мной, мозги превращаются в кашу, я больше ни о чем не могу думать, я должен спикировать, врезаться во вражеский эсминец, словно застывший подо мной. Но случается неожиданное – меня видят с палубы эсминца и сбивают снарядом. Пылающим факелом мой самолетик падает в море, ясно, камикадзе не давали парашютов, они должны были выполнить воинский долг, принести себя в жертву. Упав в морскую пучину, я ничего не чувствую, сознание покидает меня, Юсио Танаки. Но какая-то непонятная сила выталкивает меня из воды – как такое может быть? Пробуждается оживший мозг, из моих легких через горло выливается вода. Я сижу на пустынном берегу в незнакомом месте, меня терзает одна мысль: я не выполнил свой долг, меня расстреляют, как предателя, моя юная вдова и сын будут покрыты позором. Эта горестная мысль затмевает все другие: где я? Как мог выплыть, оказаться в этом чужом, неведомом месте? Я бежал, напялив быстро высохшую на небывало жарком солнце форму, штаны и гимнастерку, при мне не было никаких документов, задыхаясь, я бежал по странной дороге, сначала идеально ровной, а потом вьющейся кольцами, как свернувшаяся змея. Подальше от океана, неизвестно как выбросившего меня живым на берег, ненужную добычу. – Сангей захлебывался словами, Женя ошеломленно слушала его. – Я попал в невероятный мир, возможно, параллельный, как потом догадался я. На меня наступали деревья, они говорили неясными голосами, и слов нельзя было разобрать, и самое поразительное, что из стволов торчали хвосты животных, ветви на глазах превращались в щупальца, а из некоторых стволов торчали куски крыш, весла и всякая такая дикая штуковина. Всё смешалось, сместилось, страшные деревья не хотели вывести меня куда-нибудь, а стремились запутать, лишить последних сил. Несколько часов, а может, дней я блуждал без пищи и воды, казалось, возвращался на одно и то же место, пока не уперся в золотистую плазму, похожую на жесткий занавес, он как бы спускался с мутного неба и врастал в землю. Мое тело, больно ударяясь, отскакивало от него мячиком, в нем невозможно было проделать даже маленькую щелку, я понял, что нахожусь в западне и мне из нее не выбраться. И тут я в изнеможении очнулся, то есть обрел свое тело, себя. Я ничком лежал на колючей траве, боясь посмотреть по сторонам, в небо, а холм, портал, стоял как ни в чем не бывало – жестяной блеск волн, мрачноватое безлюдное место, но земное! – Он вытер вспотевшее лицо. – Потом я возвращался, приезжал сюда, но ничего не повторялось, я перестал бывать здесь, мне все казалось, что портал снова откроется, и я уже сюда, на Сахалин, не вернусь. Ты веришь мне? – Он посмотрел на сжавшуюся в комок Женю.

– Пытаюсь поверить, – честно ответила она.

– Как такое могло быть? – Сангей удрученно умолк.

Как похожий на облезлого пса холм оказался порталом в параллельный мир, в котором время может пойти вспять и оживает то, что случилось, имело место сорок лет назад? Ведь получается, что молодой летчик, всплыл из морских глубин и жил по законам этого параллельного мира. Костер трещал, разгорался, Сангей принес из машины бутылку виски, уселся рядом с Женей на бревно, похоже, он раздумывал, не проявить ли свое мужское начало, но не знал, как среагирует Женя после услышанного, еще сочтет пошляком, вруном.

– Конечно, – он чиркнул спичкой, закурил, – все случилось не на ровном месте, я сказал не все, мне надо признаться: Юсио Танаки мой близкий родственник, дядя, младший брат отца. Мой отец, капитан Мацумото Танаки, сражался в Квантунской армии, в Маньчжоу-Го[14], война была проиграна, со дня на день в столицу Синьцзин должны были войти главные части советской дальневосточной группировки, никто не мог их остановить, лучшие силы Квантунской армии, переброшенные на юг, настигла бесславная смерть в диких джунглях или на морском дне. Несокрушимая Квантунская армия стала «бумажным тигром», не хватало даже старых винтовок, а советские войска были великолепно оснащены. Китайцы из армии Маньчжоу-Го спасались бегством, никто из них не собирался отдавать жизнь за Японию, Синьцзин, еще недавно неприступная крепость в степи, должен был пасть. Мой отец попал в плен и с трудом выжил на шахте в Сибири, так что по отцу я японец. Моя мать, наполовину русская, – лагерная обслуга, я лагерный ребенок; она была из нивхов и потом переселилась на Сахалин, который тогда был одной большой зоной, это она поведала мне о семье отца, о моем дяде Юсио, геройски погибшем летчике. Когда отец, в числе других, репатриировался, я был совсем маленьким, я его почти не помню, но всегда знал, что он японец. Еще в школе я стал учить японский, а когда повзрослел, написал ему письмо на старый адрес, оставленный моей матери, она его хранила вместе с лагерной фотографией. Я был уверен, что письмо, написанное неуклюжими иероглифами, затеряется, не дойдет. Радости моей не было предела, когда я получил ответ. Оказалось, мой отец Мацумото Танаки имеет свой бизнес, водит прогулочные катерки с туристами, у него семья, но он захотел пригласить, увидеть своего захудалого сынка, времена-то теперь другие, это мне непросто будет сделать, но можно подумать, нельзя тянуть, ведь отцу уже за шестьдесят. Мне есть что рассказать ему. Ты только не распространяйся об этом, обещаешь, Жень?

Она кивнула: обещаю. Она все еще не могла прийти в себя.

– Теперь ты понимаешь, откуда пошли мои главные картины? По правде сказать, они ведь не выдуманные, побывав в шкуре Юсио, я неделю не выходил из дома, был сам не свой, а потом – пошло! Прощайте, шаманы и оленьи упряжки, скатертью дорога! Я хотел высвободить душу, излить то небывалое увиденное, что одолевало меня, ну представь себе – лететь в горящем, разваливающемся самолете, что ты машешь руками? Запечатлеть рисунком, красками свою тайну, сохранить память о Юсио. Что могло произойти с ним дальше? Я и представить не могу, ведь у него вроде бы остался годовалый сын (моя мать говорила), выжил ли он или погиб в сорок пятом при бомбежке Нагасаки, всё как в тумане, всё пепел и горечь, мне даже временами казалось, лейтенант Юсио стоит за моим плечом, водит моей рукой, но нельзя дотронуться до невидимки. Так я написал один его портрет, потом второй, третий, каждый был как автопортрет, а они бухтели – формалистом заделался, авангардистом, горе-художнички, мать-размать, где таких слов набрались в нашей глухомани? Ладно, поехали, уже смеркается.

«Правда ли все услышанное мною или Сангей что-то добавил? А может, утаил?» – думала Женя, трясясь на заднем сиденье, она заметила, невероятный водитель выбрал другую дорогу, покороче, словно Женя могла выбраться, приехать сюда еще раз, сама по себе. Холмы завязывал веревками сна густой туман, глухая утроба моря рокотала, как после сытного обеда. Женя вдруг вспомнила, а вообще-то никогда и не забывала, как в детстве на Колхозной она будто потеряла реальный мир, он в миг стерся, исчез для нее. Сергей осторожно крутил баранку, здесь, на Сахалине, выпивать за рулем считалось шиком, да и в Москве еще как следует не прищучивали.

– Когда я со своим богатством, с картинами, был в Австралии, – сказал Сангей после внушительного глотка, – уперся глазами в океан, и мочи нет, так захотелось отца увидеть. Он ведь уверен, Юсио геройски прогиб, ан нет, возможно, он жив, только в другом мире. Японцы говорят: вся прелесть в недосказанном, – точно не знаю, как это по-японски будет. Смекаешь?

Женя на мгновение ощутила себя в кабине той адской крылатой машины.

Отходную, прощальный пикник устроили за сто километров от города, у большого водопада, отливавшего стальной синевой, гудевшего, как шаманский бубен. Под ним, неподалеку, объяснили Жене, стоит лосось, начинается пора осеннего нереста. Об этом говорили сами за себя керамические пиалы со свежепосоленной икрой, свежая красная рыба, предназначенная на шашлык; из-за этой вкусноты не пользовались большим спросом корейские пельмени в укрытой одеяльцем кастрюле, захваченной из дома. Григорий Михайлович снова встревал, объяснял, как нанизывать на шампуры рыбу, мариновать на скорую руку папоротник, показывал, что он здесь главный. «Главнюк, – злилась Женя, – ему бы культурой заниматься с таким рвением». Несколько приглашенных местных художников, приехавших на потрепанной легковушке, не произвели впечатления на Женю. «Какие здесь в семьях спокойные, воспитанные дети, не чета московским, – подумалось ей, – никакого ора, лишних вопросов к родителям, помогают взрослым чистить рыбу, резать овощи». Массивные корни деревьев, выступают из земли, как лапы доисторических животных. «Как происходит сдвиг во времени, – думала Женя, пока остальные в охотку пили и закусывали. – Неужели человек может выбраться из трясины, из пучины только в другом, неизвестном нам мире?» Знакомые и незнакомые лица кружились у нее перед глазами. Похоже, неведомый мир находится рядом, но до него страшно, невозможно дотронуться. Женя раздвинула кусты, подошла поближе к водопаду, Сангей сидел в сторонке с безучастным серым лицом, Женя дотронулась до его плеча, он почти не среагировал, пожелал ей счастливого полета, неужели раскаивается, жалеет о том, что поведал, рассказал ей у «портала»?

А на другой день Женя улетала в Москву, бурля впечатлениями, как камчатский гейзер. В большой сумке из оленьей кожи она везла скатанную подаренную шкуру и крепко завинченную стеклянную банку, какую обычно увозят с Сахалина. Когда ночной самолет поднялся и выключили свет, Женя неожиданно для себя, а может быть и нет, вспомнила «сумасшедшего» Гошу с его странным кнопочным аппаратом. Как он пробрался в московский дом на Пятницкой? Откуда он был гость? Из будущего мира?

В необъятной небесной пустыне летел самолет – хищный заоблачный зверь с острым клювом и брошенными в звездные россыпи крыльями; органно звучали моторы, источая нечеловеческую фугу, гудение тысяч комаров.

В Москве, в редакции, она, конечно, никому не рассказала об откровениях Сангея, не поняли бы, не поверили, она написала небольшое эссе о сахалинском художнике, о необыкновенных его картинах. Вышедший номер она послала Конову, но ответа, хотя бы благодарности она не получила, видно, он справедливо считал, что это она должна его благодарить. Впоследствии Женя поинтересовалась и узнала, что он побывал в Японии, потом след Сангея потерялся, больше она не писала ему. В конце концов, пусть неслыханная, но это чужая судьба, неожиданные перемены намечались в ее собственной жизни.