Как-то в разгар зимы, в морозный выходной, Женя, отец и Любовь обедали в их опрятной комнате с окном, выходящим в нечищеный двор, где стояла погнутая, занесенная снегом коляска. На столе красовался стандартный набор: салат, лоток с холодцом, нарезанный сыр с колбасой и, безусловно, графинчик уже теплой мутноватой водки.
– Папа, что бы ты сказал, – неожиданно спросила Женя, – если бы я родила ребенка?
– Даже не знаю, что тебе ответить. – Раскрасневшийся отец как-то испуганно взглянул на нее, пожал плечами, дескать, это твое дело.
– Но я ведь работаю, – продолжила Женя начатую мысль, а у вас уже пенсия не за горами, может быть, вы бы взяли к себе моего киндера?
– Ты чего надумала? – встрепенулась Любовь – скукоженным лицом с серыми непромытыми морщинами. – Незачем тебе рожать. Одной, без мужа? – зашепелявила она полубеззубым ртом.
Отец потерянно молчал. Потом на кухне, когда Женя помогала ей мыть посуду, Люба махнула рукой:
– И не думай даже!
– Это почему же? – вскипела Женя. – Если бы никто не рожал, людской род бы кончился.
– Ишь чего! – гоношилась мачеха. – Без тебя нарожают.
– Но вы же убивались, когда ваш сын так рано умер.
– Ну и что? – Она вытерла фартуком узловатые руки. – Мой сын на вредном производстве работал, вот и помер рано. Тебе-то что?
Действительно – что? Всем здесь заправляет она – жарит, варит, машет тряпкой, с тараканами борется. И отец туда же. Не признают они ее. Почему? Неприятный разговор сам собой иссяк. «Нечего мне на них надеяться, даже самую малость. У Любови есть внук, бестолковый, прыщавый мальчишка, свое – это свое, а ее ребенок здесь не нужен». Греясь дымком сигареты, Женя шагала к метро.
Она ловила себя на мысли, что утратила интерес к мужчинам, к этим особям, к сладкому любовному вину и тяжкому похмелью.
…Весеннее воздухоплаванье – воспарить на воздушной подушке оперенного синевой знания, в медленном парении шара, входящего в небесные складки, укротить природу, незадавшуюся любовь; человечек в корзине, спасительный балласт знаний, не чертополох чувств, раскинутость во времени, а не временность, даже сиюминутность. Ленинка с ее огромным строгим залом, казалась ей повивальной бабкой, диплом о теории прикладного искусства был практически закончен, и Женя хотела воспользоваться положенным отпуском, чтобы окончательно сойти с женской стези, бесповоротно стать интеллектуалкой, погружаясь, как ей казалось, в тайники знаний. Конь Блед в изысканной попоне, Камю и Сартр в одном флаконе. И с трудом выписанные в основном хранилище, большей частью дореволюционные книги со специфическим пыльным запахом, душный крематорий курилки – все здесь было ей по сердцу. Вавилонская башня, по стене которой ей с упорством альпиниста хотелось карабкаться, пробуждала страсть ума сквозь неразбериху языка чувств, оживающие в золотоносном песке лица – написанное в глубокой древности манило, притягивало как раз чувством, только оно вело, помогало хоть немного разобраться в слоях вечности. Фараон Шамсухор (Скорпион), скребущийся в загоне времени, тоже был кому-то нужен. Эхнатон с его женскими грудями и широкими бедрами… Только начавшая клевать умы теория космического происхождения земной цивилизации, цвета спелой клубники звезда Сириус… Эпохи ворочались, как гигантские черепахи, Женю не интересовали пирамиды, непонятно как воздвигнутые, слова из самой загадочной книги: «Исаак родил Якова» не давали ей покоя, рождали смутные предположения, а что если древнейшие цари, старцы были созданы андрогинами или были способны сами выращивать нужные им органы? Откуда такое долголетие, похожее на правду, ведь Библия не сборище сказок, они жили восемьсот и тысячу двести лет! Все не бессмысленно, они должны были обладать во всей полноте небывалыми на Земле знаниями, чтобы затем передать их новым поколениям. И судьба человечества, возможно, была бы другой. Но эти потомки, Женя усмехнулась своим мыслям, были заняты только войной, взаимным истреблением, похотью, призванной продолжать человеческий род, добыванием жирной еды. Небесная манна их не устраивала. И мировая философия, в которую с надеждой погрузилась Женя, строя воздушные замки из разных закорючек и сухопарых кузнечиков идей, не объясняла смысла бытия – почему все так нелепо, несуразно? Не указывала людям путь. Ни Кант, в застегнутом на все пуговицы камзоле, ни мощный дизель Гегель, считавший, что наука не противоречит культуре, ни модный в прошлом веке Фурье, ни любимец интеллектуальной оравы Шопенгауэр, изобретший пессимизм, любуясь своими концепциями и постулатами, ничего, по сути, не сказали. С резью в глазах от искусственного света, Женя выходила на улицу, где кружился не холодный весенний снег, и зажигавшиеся фонари, хватавшиеся за плечи людей, казались ей сонмищем призраков. Вот вынырнул из черной дыры датский принц на велосипеде, какие восьмерки он нарезает! У него спустила шина, но куда уж там заметить. Почему не доглядели шекспироведы, что он не косил под сумасшедшего, а был порядочным психом, вот в чем вопрос. И Клавдия он хотел покарать не за убийство отца, а из ревностной любви к матери – эдипов комплекс, – которая затмевает вялое чувство к Офелии: «Не спите с дядей!» А вот Цветаева, бережно переписанная Анатолием Алексеевичем, рвет на себе бюстгальтер в крике: «Мой милый, что тебе я сделала?» – обличая соперницу в ярости ревности и большого таланта. Не схемы и бредовые теории делают погоду, а клубок страстей, сплетенные тела гладиаторов в кровавом месиве арены. Женя подумала, будь она художником времен Возрождения, на картине «Фауст и Мефистофель» (такие сюжеты были) – под беретом с пером и плащом средневекового беса изобразила бы андрогина-женщину, тогда бы была отчасти понятна ненависть-ревность к ангелу Маргарите, вопиюще женственной.
Да, бабушка, не понявшая, чего ей стоила потеря Кости, ошиблась, с уверенностью повторяя из раза в раз день ото дня своей истончающейся жизни жесткие беспощадные слова, обращенные к внучке: «Ты покатишься вниз». Нет, не покатилась. А ты не бойся ни волка серого, ни Джойса смелого. Женя ощущала себя на палубе корабля, вышедшего в открытое море. Казалось, Господь еще сам не знал, что с ней делать, куда определить. Ее диковинные фантазии, пучки выхваченных с пыльных страниц аксиом могли бы вызвать насмешку Высшего разума. И сейчас – ледяное шествие, истерзавший ее пустырь, завязь будущего, случившегося в прошлом… В конце двадцатого века появилась гипотеза, что мозг не принадлежит человеку, тот просто по мере сил распоряжается им, как вкладом в банке, а после смерти эта субстанция, серое вещество в костяной колбе, возвращается туда, откуда прибыло, подтверждая космическую версию нашего происхождения, пристальный пригляд, автоматический контроль. Говоря проще, Бог дал, Бог и взял.
Женин диплом условно был посвящен истории прикладного искусства. Конечно, спорно было считать скульптурные фигурки древних народов прикладным искусством. Но во времена Гильгамеша другой скульптуры просто не было.
От глиняных орнаментов, украшавших жилища шумеров и египтян, амфор, раскрашенных ваз, настенных мозаик, от истлевших ковров, укрывавших мумии, можно было совершить головокружительный полет в раннюю античность с ее лукавыми богами, пылкими героями язычества, от которых голова шла кругом. Великолепие античного действа, монументальные хоры под колоннадами, словно уходящими в небо. Храмовая и домашняя утварь, богатые украшения, панно и гобелены, Пенелопа с прялкой – разве это все не прикладное искусство, от которого клубок золотых нитей катится в Средневековье и в новейшие времена (прикладное не значит вторичное). Из всего этого Женя намеревалась вывести теорию о том, что декоративное, зачастую безымянное, вдохновляло и даже породило искусство крупных форм, всегда было неизменно ближе к людям, чем картины и статуи, доступные лишь избранным, что именно оно согревало людские души, обнаруживая таланты целых народов.
Защита была назначена на конец апреля. За несколько дней, с замирающим сердцем она позвонила Косте, чтобы пригласить его. Казалось, он не было особенно удивлен звонком, спросил о теме диплома, разговаривал приветливо, но односложно, не распространялся о себе, не расспрашивал ее, сказал, что, если сможет, придет и, похоже, затянувшись сигаретой, в конце произнес: «Ты молодец, я горжусь тобой». Сердце подпрыгнуло лягушонком в Жениной груди, екнуло почти бесполезным ожиданием. Костя не пришел, не появился, Женя не особенно-то и ждала, зато пришли Виктор Сергеевич с Василисой. С натянутыми улыбками они сидели в маленькой университетской аудитории на Моховой. Пока, окунаясь в себя, как в Марианскую впадину, Женя слегка вибрирующим голосом зачитывала реферат, над Румянцевским домом, летала прялка Пенелопы, шумерская клинопись рябила на Кремлевских стенах, Зиккурат словно чего-то ожидал, хотя многое с ним уже свершилось, – над болотистыми холмами, где жили арии, предки славян, буря мглою небо кроет, сокрушающая мгла минувшей войны (геноцид коренного населения), и все это история, огромная и безропотная. Из маленькой каптерки большой раздевалки в аудиторию пробралась непородистая, но аккуратная кошка, в сером шерстяном, с расплывающимся белым пятном на груди, похожая на гувернантку и так мало, одним своим кошачьим родом, – на мглистого Безымянку Жениного детства, присела, слушала.
Когда декан, не старый еще мужчина, с залысинами в рыжеватых волосах, сказал, что не ждал такого самобытного анализа, глубины и масштаба и с чистой совестью намерен рекомендовать Евгению Юргину в аспирантуру, Женя взволнованно, но четко ощутила, что, несмотря ни на что, жила не зря. С гранатовым румянцем на щеках, в сшитом к защите черном элегантном платье, – жаль, что Костя ее не видит.
Потом, в маленьком неуютном кафе на Герцена, ее начальница, в коричневых тонах, которые ей очень шли, поджарая, с выразительными золотистыми глазами стареющей таксы, разомлевшая от коньячка, приблизилась к ней и тихо сказала:
– Я понимаю, это твое будущее, аспирантура – но мне будет так тебя не хватать, может, подумай, лет через пять я уйду, сделаю о тебе представление в Союз художников…
– Ну что вы, Софья Петровна, – встрепенулась Женя, – я и не хочу, наука как профессия меня не интересует, карьера тоже, я редактор, немного журналист, мне очень хорошо с вами…
Софья поцеловала ее как родную.
– А теперь я предлагаю, – по советскому обыкновению постучала вилкой о бокал, – я хочу сказать тост за тех двоих, бесконечно преданных искусству людей, которые так много дали Евгении Анатольевне, помогли ей опериться. – Она чокнулась с Виктором и Василисой.
«Тоже, птенчика нашла, – подумала Женя, – скорее, я ворона…» Белая ворона, чокнулась с ними, сказала дежурные слова благодарности, она давно уже не чувствовала своей вины перед ними, время не лечит, а размывает все до основания, оставляя меленький, не особенно чистый ручеек.
– Приходи к нам, совсем нас забыла, – неожиданно сказала Василиса, возможно, она знала о них с Виктором, но держалась.
А Женя подумала об их поколении, о тех, кого двадцать лет спустя будут идеализировать, называть шестидесятниками. Жене вспомнились разговоры на Пречистенке, натянутые, подогретые желанием уехать из этой недоброй, плебейской страны. А те, что разглагольствовали, они сделали что-нибудь, чтобы жизнь переменилась? Кто пытался, делал – в ссылке или маются по в психушкам.