Словно скрипач без скрипки, не различимый в толпе, разве что чуть пошатывается без внутреннего равновесия, так как обычно держит ее в удобном чехле на плече, а не в руке, Женя могла ступать по ссохшейся, как змеиная кожа, земле московских бульваров, в разводах и тусклых ромбах, в кулонах, в струпиках редких желудей; смерзающаяся земля, не пачкающая обувь, а овевающая ее коричневой приятной пылью, скрипач без инструмента, врач с неизбежной халатностью… Вот еще одна поздняя осень посыпалась на землю старой постройкой, облаком штукатурки. С Виталиком, двадцатилетним студентом театрального училища, Женя познакомилась в бассейне «Москва», где разница в возрасте не ощущается, потом они встретились на спектакле, с удивленной улыбкой посмотрели друг на друга – но это же мы самые, только одетые! У Виталика, питерского мальчика, была крупная взъерошенная голова, серые насмешливые глаза, слишком вытянутый рот, тонкие белые пальцы музыканта. Относились они друг к другу по-разному: Виталик влип по уши, неумело скрывал это, а Женя разговаривала с ним покровительственно-иронично, иногда трепала по плечу. Вот и сегодня они выбрались из лягушатника и гуляли по Гоголевскому бульвару. Неожиданно Виталик остановился и купил в цветочном киоске мелкие белые хризантемы.

– А потом что делать будешь? – спросила она, принимая букет. – На пирожок не хватит, – ухмыльнулась Женя.

Виталик пунцово покраснел. Ее не утомлял его щебет молодого скворца, все эти рассказы про этюды, про сварливых педагогов, Женя думала о своем, весной защита диплома, И вдруг! Нет, это не было, как удар молнии, просто яркий прожектор закатного солнца осветил его с ног до головы, как наваждение, отутюженные волны воспоминаний захлестнули ее всю, и она почувствовала, что захлебывается. Казалось, Костя вышел из-за дерева, ведь бульвар не имеет поворотов, он шел навстречу, остановился, новое серое пальто, а шляпа та же, выпил, но немного.

– Костя! – давясь дыханием, произнесла Женя.

– Ты куда идешь? – медленно спросил он. Ее спутника, стоящего рядом верным сторожем, он словно не заметил.

– Гуляю, – она глотнула воздух, она готова была поклясться, что если бы не глупый букет, если бы она была одна, Костя, ведь он явно колебался, позвал ее с собой.

Его загорелое лицо расправила улыбка, они… они могли бы дальше идти вместе, но вместо этого Константин сказал что-то неопределенное и стал спускаться по ступенькам к себе в Сивцев. Вот и все, все кончилось. Женя будто окаменела, хризантемы повисли у нее в руке, и как только Костя скрылся в переулке и уже не мог ее видеть, она зло ткнула Виталика букетом:

– Возьми свой веник! – не своим голосом вскрикнула она.

Растерянный Виталик залепетал:

– Ну что ты ей-богу!

Но Женя резко повернулась и зашагала назад к метро, он хотел догнать ее, Женя ускорила шаги.

В полной прострации заявилась она домой, в четыре пахнущие сыростью стены, с выцветшей бахромой на абажуре. Зазвонил телефон. Бешеной кошкой Женя подскочила к висевшему на стене аппарату. Виталик захлебывался обидой.

– Я не дурак, я понял, этот человек когда-то был дорог тебе, раньше, – как будто сказанное нуждалось в пояснении, – но… но он настолько старше тебя, в отцы годится.

– Тебя не касается! – кричала Женя в телефон. – Что значит – раньше? Да у меня ничего не прошло к нему. Ясно? И нам не надо больше встречаться, – она грохнула трубкой о рычаг, но Виталий на следующий день притащился сам.

– Это же всё в прошлом, – боясь взглянуть Жене в глаза, бубнил он. – А ты мне очень нравишься. Серьезно…

– У меня нет к тебе ничего, понимаешь ты или нет? – не унималась Женя. – А если нет, то и не будет, заруби себе на носу, – говорила она все более резко.

В расстроенных чувствах кавалер ушел. Была еще пара звонков. Как-то Виталик подкарауливал ее во дворе, но затем все, как и ожидалось, кончилось. «Наверно, нашел себе какую-то девчонку, ровесницу», – с облегчением подумала Женя. Мощный, как фрегат в заливе московского бульвара, призрак любви в сером пальто и знакомой шляпе, Константин разворошил осеннюю клумбу, где всё вперемешку – стебельки и цветочные луковицы, но как тревожно-сладостно, еще годы потом, она видела его, словно нарисованного охрой и суриком на большом холсте, несбыточного и несбывшегося, с ожогами множества женских прикосновений, неуверенно стоявшего всего в минуте от того, чтобы сгрести ее в охапку, попробовать что-то вернуть, лишь попробовать, но с высоты своих лет он знал, что это недостижимо, а значит, напрасно и не нужно вовсе. Всё уже в любовном архиве. Женю обжигала неожиданность, новизна встречи, будто не было тусклого скрипа этих прошуршавших лет, безумия разлуки, предназначенного расставанья. И Жене подумалось, возвышенная эмоциональность писем деда к бабушке… – буря чувств, силуэт любви на распахнувшемся бульваре, шум крылатых ветвей, румянец поздней осени не уступают трепетным чувствам дедушки, рвавшимся из его воспаленной души.