Потекли обычные, скучные дни, воцарилась обыденность. Жене трудно было привыкнуть, что бабушка не задаст ей словесную трепку, не вспыхнет перепалка, что просто нет больше бабушки, и всё тут. То, что оставалось от нее, сгинуло, сгорело в черной топке. Тамара старалась не попадаться ей на глаза, выбирала время, когда дочь на работе, заскочит на часок и пилит к себе в Болшево.

Спустя короткое время Женя вынула из буфета обшитую холстиной толстую тетрадку, бабушкины записки; она ощутила горячую волну благодарности к отцу, который поднял с земли, принес за пазухой, как птенца, вернул ее в родное гнездо. Смутная догадка, подозрение не давали ей покоя; какие странные, необычные отношения связывали учительницу и ученика, потом, недолго, родственника, затем – как бы снова чужих. До конца ли чужих? Казалось, эти трое: бабушка, отец и мать что-то знали, держали друг друга на крючке, только иногда проговаривались. Женя оставила ответ на потом, сейчас ей надо осилить «Записки», понять что-то важное, краеугольное.

Страницы, исписанные фиолетовыми чернилами, перьевой ручкой, походили на выцветший ситец с цветочками букв, по-учительски четкими, со старомодными «ж» и «т» на длинных ножках и «д» со шляпкой-закорючкой наверху. Впрочем, это нисколько не мешало, даже казалось милым и трогательным. «Зря она читала мне их вслух, – подумала Женя, – мне надо было самой». Легкий холодноватый ветерок словно пробежал над ее склоненной головой, остудил лицо; так старые фотографии, вещи, записи становятся иными, когда человек уходит.

Женя углубилась в чтение.

Конечно, аффектация. Разговоры, похожие на письма, книжные слова, обороты, вдохновленные воздухом тех лет незабвенных. Изумление, восхищение и смятение, буря чувств, охватившая ее молодую бабушку, переполняла Женю. Правда, повод был совсем иной. Хотя бы то бросалось в глаза – даже самым убористым почерком, на самом большом портрете невозможно написать столько. Но пусть аффектация. Как они умели любить и чувствовать! Бабушка только что пережила смерть своего жениха, Михалыча, как ласково называли его друзья, он попал под поезд. С какой невероятной, немыслимой чуткостью относился Женин дед к ее горю, к ее переживаниям. «Неужели мужчинам доступно такое?» – печалилась, недоумевала Женя. Многое в «Записках» казалось ей странным: ровесники, товарищи по партийной работе, они почти два года были на «вы», старались побороть свое взаимное чувство, которое боялись назвать любовью. Какая чистота помыслов! В сочетании с экзальтированностью. Как было очевидно из последующих страниц, дед с трудом выносил бабушкин мазохизм, иногда на месяц, два или даже на целое лето они расставались, он увлекался другими, но неизменно возвращался к жене, к Надежде, потому что она уважала его свободу, не ограничивала ее даже, когда появилась Тамара. Если бы дед, его партийное имя было Степан (подумаешь, Че Гевара – улыбнулась Женя), не умер так рано, в тридцать лет, от какого-то аппендицита, ведь, скорее всего, жизнь их семьи сложилась бы иначе. Может быть, ужаснувшись революцией, пьяной матросней, шагавшей по улицам, после Октября уехали бы во Францию, которую так любили (провели в Париже медовый месяц), и Тамара была бы иной. Дедушку Сашу, подумала Женя, наверное, посадили бы, тогда не жаловали эсеров, расстреляли бы в тридцать седьмом, а бабушка его бы ждала «без права переписки». Женя испытала такое сильное желание увидеть деда, неважно, молодым или старым, дотронуться до его плеча, погладить шелковистые усы. Невозможно! Невозможно. А она так поступила с бабушкой, которая настаивала, даже требовала, чтобы она жила по тем же выкройкам, что они с дедом. Не получилось. Прошло всего-то полвека, а другая эпоха, большевистский кулак, они выросли совсем другими. Жгучее одиночество охватило Женю, она тихо, бережно закрыла тетрадь, как покойному веки, этот выцветший, ситцево-полотняный мир, зная, что еще откроет и не раз, когда первая боль после ухода бабушки утихнет и на могиле зацветут столь милые ее сердцу нарциссы и анютины глазки. Нет, она, Женя, пожалуй, не будет вести дневников, ведь это продолжение судьбы бабушки, а она выпустила ее в жизнь с поломанным крылом, подражание бабушке, она так горько виновата в ее смерти. И все тут.

Чтобы отогнать горестные раздумья, Женя с головой ушла в работу и решила взять академический отпуск, так как на диплом сил не осталось, надо было прийти в себя.

Прошло два года, Женя и не заметила как. Был совершенно московский денек, не в смысле совершенства, а как лишенец с лишаем, нерасторопный, – почесуха пегих листьев о корявые стволы: дайте хоть зимой поспать, отдохнуть от вашей цыганской гурьбы-гульбы. Женя шла бульваром, с его поздними красками, похожими на вареную сгущенку, шла, чуть паря над асфальтом, когда увидела довольно высокую женщину с волосами, выпущенными из-под вязаной шапочки, в красивом длинном пальто оливкового цвета… Это же Лерка, точно Лерка! Женя хотела пройти, пролететь мимо – слишком мучительной, безразмерной и беспримерной была их последняя встреча больше года назад в Лериной квартире, а потом «ни слова, ни взгляда», как сказал поэт. В этот момент Лера совсем некстати повернулась, и Женю поразило не странное в такую погоду мороженое эскимо в ее руке, а большой живот, вздыбивший тонкое суконное пальто. Женя замерла на месте, нет, теперь она не могла пройти мимо, изумление стерло старое обтрепанное чувство, похожее на фингал под глазом.

– Женька! – Лера бросила в урну недоеденное мороженое и грузно, как могла, устремилась к ней. – Женька, – хотела она обнять былую подругу, но та не размякла, не далась так сразу, слегка отстранилась. Лера растерянно молчала.

– Замуж вышла? – наконец спросила Женя.

– А вот и нет, не угадала, – с вызовом ответила Лера.

– Не угадала, а что ж тут гадать? – нахмурилась, обиделась Женя. – Для себя решила родить? – спросила недоверчиво.

– Опять мимо, – Лера засмеялась нервным, неестественным смехом. – Я искусственная мать. Что ты таращишься на меня? У нас еще такого нет, и на Западе только начинается. Давай сядем. – Они опустились на ободранную лавочку. – Ты все еще на меня злишься, Женька, не можешь забыть? – старалась она перевести разговор на другую тему.

Женя выразительно молчала.

– Искусственное вскармливание – это я понимаю, а беременность, ты уж извини, как это так?

Срывавшийся поначалу Лерин голос теперь окреп, стал уверенным.

– Существуют, и их немало, женщины, которые не могут забеременеть, хоть тресни, можно годами лечиться, и все впустую. И тут… – она выразительно подмигнула Жене накрашенным глазом, – откуда ни возьмись, появляюсь я, здоровая, плодовитая, как кошка, вернее, меня находят, и дело в шляпе. Всё в ажуре.

– Не понимаю, – почти испуганно проговорила Женя, предвидя какую-то темную аферу, что-то из рук вон выходящее.

– А что тут понимать? – Нетерпеливо стала разжевывать Лера. – Мужик-то ейный здоровый, как говорится, пиф-паф, я с ним трахаюсь, ты понимаешь, до наступления беременности, потом получаю солидный аванс, вынашиваю положенные девять месяцев, рожаю и отдаю ребенка им, они нотариально оформляют, что больше я его не увижу и не имею к ним никаких претензий, получаю остаток суммы, немалый. Теперь тебе понятно?

Женя согнулась в три погибели, ее чуть не вырвало.

– Ты продаешь за деньги своего ребенка, и тебе ни капельки не жалко? – хрипло спросила она, все еще до конца не веря, думая, что сука Лерка ее разыграла, что это обычные ее штучки. – Но потом ты схватишься за свою дурную голову, тебе же станет жалко, а вернуть ничего нельзя будет.

– Ну что ж, наступлю на горло собственной песне, зато материально обеспечена, могу не работать. Ты о себе расскажи, подруга.

– Какая же ты сволочь, дрянь последняя, – не слыша ее вопроса, трясла кулаками Женя, – продажная тварь. – Если бы Лера не была с пузом, она бы ее огрела.

– Зато, – Лера налилась злой краской, встала со скамейки, – я аборты не делаю, не знаю, что лучше, – кричала она, чтобы все вокруг слышали, – убивать детей или рожать? Бабушку в гроб загонять?

«Она и про это знает? Откуда? Неужели бабушка и ей звонила, беседовала в воспитательных целях?»

– Не попадайся мне больше на глаза! – Женя обернулась и плюнула в землю.