Шла третья неделя ее работы в журнале. Благодарность Виктору переполняла Женю, как буря в реторте. Она знала, как отблагодарит его за поступление на истфак и за данный им шанс – работу в редакции, шанс в жизни, за всё. Знала, и сердце подпрыгивало сейчас, как мячик, от сладостной жути грядущего приключения.

– Наконец, может, человеком станешь, будешь работать, если ты работаешь? Диплом напишешь, – с горькой надеждой говорила бабушка.

Глотая волнение, как соленую морскую воду, Женя решилась и набрала номер телефона. Виктор говорил с ней приветливо, но как-то сдержанно, похоже, она оторвала его от монографии, которую он писал.

– Конечно, приходи, но только подожди малость с визитом. Вот получишь первую зарплату, тогда и отметим, обмоем, Василиса вернется из Киева, она там отливает из бронзы фигуру.

Но Жене не хотелось ждать, ей не терпелось, а отсутствие Василисы было на руку ее беспрецедентному, рискованному замыслу.

– Нет, я приду завтра или послезавтра, ну Виктор! – чуть ли не канючила Женя, и он сдался.

В тот день, в пятницу, бабушка как-то по-особому выразительно посмотрела на нее, и Женя вспоминала потом часто этот взгляд, словно не глаза, а две темные ниши смотрели на нее.

Она доехала до «Кропоткинской», зашла в магазин за коньяком, взяла какой получше. Осень наступала на пятки призрачному теплу, густой поток листьев, как желтый снегопад, пеленал улицы, покружившись в воздухе, они на тротуарах тихо шевелились, как пчелиные соты, выпавшие из улья. Женя подумала, если бы у нее был талант, она бы написала роман о существах, о сущностях, при которых человек – только смотритель, ведь причудливая, замкнутая жизнь малых тварей впечатляет куда больше, чем социальные всплески, грандиозные замыслы людей, все равно превращающихся в компост. Многие из насекомых и животной мелочи не меняются миллионы лет, как деревья, оставившие отпечатки листьев в пластах неолита; они строят свои непонятные замки, города-муравейники, и мы ничего не знаем о них, проходим стороной, не понимая их «коллективный разум», думая об этих мохнатых буграх; Женя ненароком вспомнила так схожую с высохшим пергаментным листом фреску Шамсухора, фараона Скорпиона в Египетском зале; даже от его шершавого имени исходит горьковатое благовоние…

Когда Женя забиралась в лабиринт подобных своих размышлений, время, реальный мир, в котором она жила, переставали для нее существовать.

Листья шуршали, как песок на морском берегу, Женя ощущала, что хочет отсрочить исполнение приговора, но если Виктор – «приговорен» к ней, о какой благодарности можно говорить? Любой ценой смыть позор той чудовищной ночи у Леры, когда она лежала под наркотическим дурманом, как бесчувственное отсыревшее бревно, всю эту липкую грязь отмыть, соскоблить с кожи своей души. «Ты уверена, что тебе надо туда идти? – услышала она в себе глухой потусторонний голос». – «Но мы же договорились, меня ждут». – «Любой договор можно отменить, тем более такой». – «А что меня ждет?» – «Ты зависнешь в пустоте, ты не сделаешь ни шага вперед или сделаешь его с большим опозданием, человек должен неусыпно двигаться вперед». – «Ну, об этом уж предоставь мне судить», – запальчиво ответила она своему внутреннему голосу, он затих, скукожился.

«Только не робеть, не убеждать себя, что ничего не получится.» Ей показалось, что и двор, и подъезд, где было еще одно обиталище Виктора с Василисой, на глазах становятся другими, песочница обросла пирамидой листвы, ноги вязли в разбитом асфальте, большой зигзаг, завитушка старинной лестницы изменила свой рисунок в закатном мареве, наплывавшем из полукруглого окна.

Она взбежала на третий этаж и позвонила. Виктор в домашних брюках и старом полосатом свитере не казался таким строгим, как по телефону, скорее, милым, домашним.

– А что, без бутылки нельзя было? – для вида проворчал он, поставил сумку на стол, выставил нехитрую закуску – нарезанный сыр, свежий хлеб, яблоки, уселся против нее на диван.

Она заметила, что он разглядывает ее платье. Или это ей показалось, он был не такой, как всегда, в глазах притаилось лукавство. Она и раньше бывала с Виктором наедине, не придавая этому значения, как, наверное, и он.

– Витя, – срывающимся голосом произнесла Женя с неожиданным для самой себя пафосом, – Витя, – повторила она нервно, – я хочу выпить за тебя, за все, что ты для меня сделал, позаботился обо мне, устроил в такое прекрасное место…

Они оба словно упали, провалились в некую нишу, откуда донесся его растроганный голос:

– Ну что ты, Женечка, – сказал он ласково, – не болтаться же тебе неприкаянной, ты все это заслужила.

Женя опрокинула рюмку, потом еще и еще, ей надо было избыть стыд, стать раскованной, грешницей.

– Витя, – с хрипотцой произнесла она, – ты мне сразу понравился, тогда, шесть лет назад, если бы не сложились так обстоятельства…

– Ты мне тоже. И что из этого? – Виктор, видимо понимал, что все выглядит фальшиво, чуткое ухо души улавливало. – Ты что так зачастила – рюмку за рюмкой, ничего не ешь.

В Жене закипало желание, она хотела его подавить, но не могла, потому что проснувшееся лоно, его темная жизнь определяет поступки даже потенциально умной, неординарной женщины.

– Витя, Витя… – Она плюхнулась к нему на диван, она жарко целовала его щеки, шею, высунувшуюся из свитера.

– Ну зачем, это лишнее… не надо, – вяло сопротивлялся Виктор, а сам неуверенно расстегивал молнию у нее на платье. Через несколько минут они лежали на диване, тесно прижавшись друг к другу, растворяя себя в жутковатом безлюбом соитии.

Острым лезвием света обжег ее ночник – зачем он его включил? Запыхавшийся, словно бежавший дистанцию Виктор, бросивший курить, вытянул из ее пачки на столе тонкую сигарету.

– Что с нами будет дальше? – в подушку спросила Женя.

– А ничего, – Виктор повернул к ней влажное от пота лицо, – ничего такого, о чем ты думаешь, – он выпил подряд две рюмки коньяка. Потом они дремали, даже спали, лежали в странном забытьи, почти без нежных слов, как получужие люди, выполняли мужские и женские функции, так и не перебравшись с дивана в супружескую постель.

– Этого не должно было быть, – с напускной строгостью сказал Виктор, когда рассвело.

– Но ведь было. Было, нам обоим было хорошо, ведь так? Я могу родить тебе ребенка.

– Зачем? – Она прочитала на его лице испуг. Больше Виктор не коснулся ее. За чаем он безапелляционно произнес: – Мы не должны больше видеться. Да и негде, завтра приезжает Василиса.

– Но… – пыталась возразить Женя, – мы можем встречаться у твоих знакомых… когда они на работе.

– Похоже, ты меня с кем-то путаешь.

– Ты, – спросила она упавшим голосом, – когда-нибудь изменял жене?

– Ты неделикатный человек, – произнес он неприязненно. – И никогда не делай этого из благодарности.

Их встреча была окончательно испорчена, и чай быстро остыл.

Женя, как побитая, вышла из большого дореволюционного дома, понимая, что никогда сюда больше не придет. Почему у нее такая злосчастная судьба, почему все ограничивается одной ночью и потом никто не хочет ее видеть? Она не глупа, стройная, хороша собой, даже уродкам, горбуньям подворачивается хоть недолгое счастье. Почему? Да потому, с ноющей болью подумала Женя, что никто, никогда не заменит ей Костю, в которого она нырнула, чтоб не вынырнуть (и Виктор почувствовал это), – смысл жизни, неизбывную радость. Она сама ее разрушила, теперь казни не казни, собирай ошметки, случайные связи. Женя знала, что у Виктора с Василисой был сын, он давно умер. Но это не меняло дела, Виктор был ей не по зубам.

А было что-то и от фарса в этой ночи, укатившей на черных колесиках, – чопорность, напускная строгость Виктора даже в постели. А все же он поддался искушению, соблазну, не хотел, но поддался. «В жизни многое от фарса», – подумала Женя и вздохнула, ей стало немного легче.