Это стало ежедневным рефреном в их бестолковых разговорах за утренним кофе с цикорием, за скудным обедом.

– У тебя рука поднялась на меня… – говорила Надежда Николаевна и отворачивалась.

Женя роняла вилку на клеенку.

– Но я же попросила прощения, – повторяла она в десятый, в двадцатый раз.

– А за что? – монотонно жаловалась бабушка, словно разговаривая сама с собой. – За что подняла руку, спрашивается? – укоряла она. – Разве я напраслину возвела? Сказала то, что есть, в кого ты превратилась со своей распущенностью. Докатилась!

– Но ведь ты ничего не знаешь, – пыталась оправдаться Женя, – я не виновата.

– Брось вранье! Слушать противно твои жалкие оправдания.

«Нет, она отомстит Лерке, этой сволочи, не забудет, не простит. Сведет с ней счеты», – мстительно и жестко думала Женя, еще не понимая, не представляя, что с ее злосчастной подругой рассчитается судьба.

Она теперь почти не разговаривала с бабушкой. Тамара догадывалась, что с дочерью творится что-то неладное, но не пыталась расспросить, знала, что Женя замкнулась, ничего не скажет.

Изнемогая от постоянных свар, она уходила писать диплом в университетскую читальню. Но так уж устроена эта непоседливая чертовка, сучья жизнь, что не состоит из одного негатива, приманивает всякими подачками, иногда отваливает жирный ломоть, чтоб совсем с ней не расплевались, не ушли, не опрокинулись по собственной воле в небытие. «Меж двумя хлебородными нивами… упокоился бедный стрелок…» – часто вспоминалось Жене любимое некрасовское.

Недели через две неожиданно позвонил Виктор, Виктор Сергеевич, Женя и не ждала, думала, он ее забыл, потому что сама не звонила им с Василисой. Приключившееся с ней у Леры жгло несмываемым клеймом, отвращением к себе, не давало спать. Виктор не стал задавать пустых вопросов, как она поживает, – ясно как, он просто и серьезно сказал:

– Давай увидимся, у меня есть к тебе разговор, надеюсь, приятный.

Сердце у Жени радостно ёкнуло, кто-то думает, беспокоится о ней, не дает совсем пропасть, без денег, без друзей. «Какой все-таки замечательный Виктор!» Она еще не знала, о чем будет разговор.

Они встретились на Пятницкой, в кафе-мороженом. Виктор совершенно не менялся. Женя отметила для себя, что таким же подтянутым, слегка чопорным он был в давно ушедшие времена, когда она робко позвонила им в дверь, комкая данный Василисой листок. Они поедали ядовито подкрашенные шарики мороженого в металлических вазочках.

– Я хочу предложить тебе… – Виктор поглядел ей в глаза и улыбнулся, – есть такой журнал «Декоративное и прикладное искусство», слышала?

– Да, – Женя затаила дыхание.

– Я для них пишу иногда. Так вот, освободилось место, я поговорил с главным редактором, она согласилась взять тебя с испытательным сроком. – Женя не верила своим ушам. – Работа интересная, живая, с авторами, командировки, будешь писать о выставках. Как?

– Ты еще спрашиваешь? – Она чуть не подавилась мороженым. – А я справлюсь?

– Думаю, да. Кое-какой багаж у тебя наработан, остальное приходит с опытом. Ну что, по рукам?

Женя не знала, как его благодарить, не было таких слов – выразить ее состояние. Второй раз в жизни, первый был, когда он помог ей с университетом, Виктор – не дядя, не брат, по сути, чужой человек – заботится о ней, помогает встать на ноги.

На другой день, созвонившись с Софьей Петровной, так звали будущую начальницу, Женя с белоснежным отложным воротничком, как школьница, отправилась в редакцию, расположившуюся в центре Москвы, в уютном особнячке.

Софья Петровна, немолодая женщина с деловой стрижкой, согрела ее не начальственной улыбкой, предложила чай. «Вот что значит рекомендация Виктора!» Раскрасневшаяся Женя протянула ей паспорт, студенческий билет, рассказала о теме своего диплома.

– А защита когда?

– В начале зимы.

– Это хорошо. Ты имеешь представление о нашей работе?

– Нет пока, – Женя потупилась.

– Это не страшно, журнал у нас художественный, но специфический. Мы связаны с народными промыслами, поверь, это благодарная работа. Ты будешь редактировать каталоги, другие материалы, отвечать на письма – тоже твоя забота. Машинкой владеешь? – Женя кивнула. Она внимательно слушала и смотрела на витую ограду балкона, выходящего в старинный дворик. – Работаем мы с двенадцати до шести, пятница – библиотечный день, зарплата для начала сто двадцать рублей, а потом посмотрим. Женя чуть не подпрыгнула от восторга на кожаном стуле – такие райские условия ей предлагали. – Надо привести в порядок наш архив, завтра можешь выйти?

Женя пыталась скрыть неуемный, распирающий ее восторг. Так началась ее жизнь в журнале «Декоративное и прикладное искусство».

– Бабушка! Я поступила на работу в такой хороший журнал! – громко заговорила Женя чуть ли не с порога, забыв об их разладе.

– Наконец-то из тебя что-то путное получится, – незлобливо вмешалась Тамара, вернувшаяся из Болшева.

Надежда Николаевна переглянулась с дочерью и ничего не сказала.

На следующее утро Женя проснулась ни свет ни заря, вскочила с постели в радостном оживлении, выпила на бегу горьковатый кофе, подхватила сумочку – и на работу.

Как вода в горном ручье переливается с камня на камень, перекатывались трудовые будни – долго ли от понедельника до субботы, тогда была шестидневка, и не заметишь.

Напечатали приказ, завели на нее трудовую книжку; никогда Женя не работала с бо́льшим удовольствием, если не считать университетские занятия. Все ей было в радость – чтение годовой подписки журналов, печатанье обзора статей, знакомство с авторской картотекой; даже поливать мускулистый многолетник-цветок было ей приятно. Доброжелательная Софья Петровна частенько приглашала ее вместе со старичком фотографом попить чайку с марципанами. Так прошла неделя, потом другая.

– Дай мне свой рабочий телефон, – опустив глаза, попросила бабушка.

– Как я дам? – возразила Женя, – телефон параллельный с главным редактором.

– И что? Я тебе не верю, – Надежда Николаевна ударила ребром сухой ладони по столу. – Говоришь, что работаешь, а сама шляешься неизвестно где.

Это был уже беспредел.

– Ты мне дышать не даешь! Со своими нелепыми подозреньями. Висишь, как камень у меня на шее.

– Ничего, потерпишь, недолго тебе осталось. – Надежда Николаевна вздохнула так тяжко, что воздух словно застрял в ее впалой груди. – А когда меня не будет, покатишься вниз по наклонной плоскости. Запомни, – она мрачно взглянула на внучку, будто из того неведомого мира, где химерами витают неупокоенные души, – если ты еще раз не придешь ночевать, я жить не буду, слышишь?

– И не живи, – холодно бросила Женя. «Сколько можно ко мне приставать? Подумаешь, испугала».

Она позвонила отцу поделиться радостью насчет работы.

– Я так довольна, папа!

– Да ну? – с притворным удивлением произнес Анатолий Алексеевич на том конце провода. «Все-то он уже разузнал у бабушки». – А в чем заключается твоя работа в редакции?

– Я готовлю материалы к печати, звоню авторам. – Отец молчал. Жене было невдомек, что он, коротающий досуг за переплетением старых журналов, люто ей завидует. – У тебя ведь, кажется, испытательный срок?

Женя представила, как он смотрит перед собой бледными нестареющими глазами.

– Да.

– Так вот и покажи себя с лучшей стороны, не считай ворон на работе, будь старательной, но скромной, зря не высовывайся, начальство этого не любит, – наставлял он дочь, учил тем нехитрым навыкам, которыми располагал сам, – ведь больше ему кичиться было нечем.