Душа перестала быть управляемой, одиночество поело ее, как моль свитер. Провода провисают под тяжестью снега, словно незадавшийся, неуклюжий текст. Скрипят уключины, а лодка буксует, не двигается с места. Человек – текст Бога, оттиск, момент, молекула небесной скрижали. Если своим мизерным зрением мы видим лишь четыре процента Вселенной, то ее нет «зеркальные» частиц сокрыты от нас, как обломки Тунгусского метеорита, которые не смогли найти.

Вскоре жизнь снова совершила крутой и неожиданный вираж. Раздался телефонный звонок, и трижды знакомый, но уже подзабытый голосок произнес:

– Привет, Женька! Не узнаешь? Это Лера.

– Лера! Ты в Москве? – радостно изумилась Женя. – Откуда ты вылупилась?

В трубке раздался глубокий вздох.

– Да, помоталась я, то в Никарагуа, то в Мексике, теперь в Москве засела уже окончательно. Предки мне хату купили на Хорошевке. – У Жени мелькнуло в голове, что находящиеся в загранкомандировке родители не берут с собой таких великовозрастных детишек, и, словно почувствовав ее удивление, Лера затараторила в трубку: – Ты сегодня что делаешь? Ничего? Так заваливайся, посмотришь, как я живу. Приедешь?

Женя сказала – да.

– Явилась – не запылилась, – пробурчала слышавшая разговор бабушка. – Ох, не жду я от нее хорошего, она мне никогда не нравилась.

– А кто тебя спрашивает? – вздрючилась Женя, вот и сиди с бабуськами, а у меня своя голова на плечах.

– Ну-ну.

Лерин звонок всколыхнул в Жене целую бурю воспоминаний – веселых и не очень, грустных и смешных. Ей не терпелось взглянуть на Леру, какой она стала? Ведь прошел не год-два, целых шесть лет натикало. Добравшись до места, она достала бумажку с адресом. По всему, Лерины родители не слишком-то расщедрились. Она обитала в угловом доме, в хрущевке, на третьем этаже. Было пять часов вечера, но Лера встретила ее заспанная с наспех начесанными рыжими волосами, в спадающих брюках и тапочках, она похудела, осунулась, у тонкого рта прорезались первые морщинки.

– Женька, ты цветешь! – Подруги обнялись, и хозяйка провела ее в темноватую комнату маленькой двушки. Бросалась в глаза пыль, запущенность, везде валялись буклеты, с кресла свисали колготки, на журнальном столике стояла чашка с недопитым кофе, пожухлый цветок в горшке, на стенах богемной берлоги красовались аляповатые музыкальные афиши, случайные размазанные рисунки, приколотые к обоям кнопками. Житейская неустроенность, а она была налицо, сближает, но Женя не смогла назвать ее Валеркой, прежнее прикольное имя застряло бы в горле. «Вот неряха!» Казалось, почти ничего не осталось от прежней Леры, заносчивой, амбициозной, с большими запросами. «Выпивает она, что ли?» – мелькнуло в голове. Женя укрепилась в своих мыслях, когда Лера, запахнув махровый халат, принесла из холодильника початую бутылку виски, шоколадные конфеты и подсохший апельсин, который трудно было отжать в бокалы.

– А лед у тебя есть? – поинтересовалась Женя.

– Его ж делать надо, а можно и так, с лимончиком-апельсинчиком. – Лера, поджав ноги, устроилась на диване, Женя сидела в кожаном кресле, остатке былой роскоши. – Как живешь, подруга? – Лера выдавила улыбку, наливая ей холодный Johnnie Walker.

– Курить у тебя можно? – поинтересовалась Женя.

– А валяй! Вот пепельница. – Женя рассказывала по университет, про грядущий диплом. – Ишь, какая ты у нас! А я нигде не учусь, кочевала с места на место, не задалось у меня с этим. Получаю субсидию от родителей, вроде пенсии. – И, почувствовав, что, наверное, сказала что-то лишнее, быстро перевела разговор на другое: – А как в личном плане у тебя, замужем?

– Нет, – угрюмо, односложно ответила Женя, – она не хотела распространяться про Костю, и поведала о коротком романе с Ильей. – Представляешь, – проговорила она, закуривая «Лайку», – я залетела, – говорила она с неутихшей обидой, – послала ему открытку, так ни слуху ни духу, пришлось делать аборт.

– А я и не завожу шуры-муры, – Лера надкусила конфету, – не потому, что ученая, меня мужики ни капельки не интересуют, все наперед знаешь, вот я и не хочу замуж, обеды, ужины готовить, деток посадить на шею, а так я себе хозяйка. Поняла? – «Куда уж понятнее», – подумалось Жене. – Бабушка-то жива? Не жаловала она меня.

– Жива, только совсем состарилась, почти из дома не выходит.

– А как вы? Ладите?

Женя покраснела от злости:

– Ей ничего не скажешь, все с ног на голову перевернет, все я должна делать по ее указке. Считает меня своей собственностью, вещью.

– Бесполезно ждать от них другого, – вздохнула Лера, – причем неважно, педагог или секретарь посольства. Им кондовость не изжить, они отпахали тридцатые годы под красным знаменем, потом война – и опять двадцать пять, та же трясина-резина. Слушай, Женька, я хочу послезавтра маленькое новоселье устроить, придешь?

Женя пожала плечами, дескать, прийти можно, но не выйдет у нее хоть что-то купить – финансы поют романсы.

– А ты на этот счет не беспокойся, с этим все в порядке. Между прочим, она таинственно подмигнула, будет для тебя кавалер, он доктор, врач, разводится с женой, детей нет. Так как – придешь?

– Раз кавалер, куда денешься, – пошутила Женя, – приду.

– Ты меня не жди, приду поздно, – сообщила Женя Надежде Николаевне.

– И куда нацелилась? Опять на свидание?

– А это тебя не касается, не буду я перед тобой отчитываться.

– Я бы еще потянула, а ты меня живьем в гроб загоняешь. – Надежда Николаевна швырнула на пол недовязанный носок.

Женя оставила ее слова без внимания.

На этот раз в Лериной малогабаритке было прибрано, даже цветы в вазе стояли, а сама она была аккуратно причесана, в заграничном платье до колен. Навстречу Жене вышел невысокий молодой мужчина в добротном костюме, ухоженный, с хорошо промытой белой кожей.

– Ростислав, – он крепко пожал ей руку холодными пальцами, – можно просто Слава.

«Просто Слава» не вызвал в ней никаких эмоций, и он это почувствовал. После Кости для нее мелкие мужчины не существовали как вид.

– Да садитесь же вы, – Лере не терпелось испробовать марочное грузинское вино и аппетитно пахнущее сациви. – Это мы вместе с Ростиком соорудили, – похвасталась она.

– Что ж, за твое новоселье, – сказала Женя.

Ростик удивленно поднял брови, и она узнала, что Лера уже два года здесь обитает, она как бы оставила это без внимания. Выпили, пародируя цветистые грузинские тосты, один бокал, потом другой и третий.

– Лера, хочу белого, – слегка заплетающимся языком попросила Женя.

Специально для нее открыли прозрачную бутылку с завитками надписи. Последнее, что она помнила, – расплывающееся лицо Леры и маленький Ростик, легко подхвативший и понесший ее в спальню, язык онемел, глаза закрылись.

Когда она проснулась на рассвете, то была в постели одна, смятая, растрепанная, с кровящей воспаленной губой. По слабому запаху туалетной воды, она с ужасом все поняла, хотя у нее был глубокий провал в памяти. Гнусная вмятина в соседней подушке-ватрушке, забытая впопыхах под кроватью упаковка от презервативов. Погань, подлец Ростик насиловал ее, лежащую, как куль с мукой, как бревно, насиловал не единожды, со вкусом, стараясь не оставлять следов на теле. Видно, он любил такие штучки, получал глубокое удовлетворение, извращенец, большое удовольствие, – не такая уж редкость для медика, кажется, нарколога, – действуя безжалостно, предусмотрительно, заметая следы. «Да, да, – мучительно вспоминала чугунной головой Женя, – наверно, ей что-то подсы́пали в вино. А Лера? Она была на кухне или в соседней комнате? А может, – растравляла себя Женя, – открыла дверь, садистка, смотрела, что вытворяют с ее подругой». Женя терзалась бессмысленным вопросом: за что? что она ей сделала? Ничего, она мокрого места от нее не оставит, с трудом приподнялась, тело ломило, подняла с полу сорванную с нее ночью одежду, вышла в коридор. Дверь во вторую комнату была закрыта. Мелькнуло: не может быть, что тварь Лерка заперла квартиру на ключ, а сама улепетнула. Побоялась бы! Ведь есть же телефон, милиция, наконец! Она рванула дверь с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. В открывшуюся щель она увидела странную крепкую цепочку – ее обычно ставят на косяк в прихожей. Выглянула Лерка, на нее было страшно смотреть: серое, без кровинки лицо, глубоко запавшие глаза, налитые бессонницей, волосы торчали паклей, несвежая ночная рубашка, как рубище… «Неужели с ней учинили то же самое? Но тогда он половой гигант! Геркулес какой-то, не может быть. Или был еще кто-то?»

– Я тебя убью, сука! Слышишь? Открой, – она стала дубасить в дверь.

– Убей, я даже рада буду, – вяло произнесла Лера.

Это совершенно ошарашило Женю, выбило из колеи.

– Зачем ты все подстроила? Ради чего? – спросила она уже тише.

Вместо ответа Лера протянула в широкую щель свои синие исколотые руки, некоторые синяки были совсем свежие. Женя не сразу поняла.

– Ты знаешь, сколько это стоит, какие башли?

Женя брезгливо сморщилась.

– Наркота, ты наркоманка?

– Да. Я пыталась слезть с иглы, не получилось. А он… достает мне, приносит. Ради этого на все пойдешь, маму родную продашь.

– Мне тебя нисколько не жалко, сама виновата! Не надейся, я так не оставлю, заявлю куда надо, сядете оба, и ты, и твой доктор. Так и знай!

– А ты ничего не докажешь, – так же вяло сказала Лера. – Все по обоюдному согласию, не было насилия, а потом ты узнала, что он женат, дети есть, и устроила этот спектакль, у тебя же нет следов.

– Зато у тебя! Пусть руки посмотрят!

– И что? – привычно-запальчиво, зло отреагировала Лера. – Полечат – делов-то! Родители меня мусорам не сдадут, им скандал не нужен, сама понимаешь…

Женя все понимала – ни к чему была ментовка, дело дойдет до деканата, там особенно разбираться не будут, пришьют моральное разложение, а у нее вот-вот диплом. Могут без корочек оставить, выдадут справку, что прослушала курс, как волчий билет. «А может, подкараулить Лерку и отлупить, как сидорову козу?»

Обхватив голову руками, она сидела на лестничных ступеньках, ощущала себя беспомощной, размахровившейся мочалкой, никому не нужной тряпкой. В струе света из квартиры наверху она походила на человеческое пятно грязных ступенях. В ступе перевернутый черт с облезлым хвостом. Почему-то мелькнуло: молодой Лермонтов, задумав «Маскарад», изобразил себя в возрасте Арбенина, потому что стоял перед искушением убийства. «Что родители хотели отвязаться от Лерки – это факт, – думалось ей, – засунули на Хорошевку в хрущевку (даже в рифму получается), ведь она их компрометирует. А была ли вообще ее заграничная одиссея?» Женя вспомнила глянцевые фото, заграничные тряпки, чувствуя, что эта странная догадка занимает ее даже больше, чем собственное несчастье. Где же она болталась столько лет? А как же безупречный английский. Полно, такой ли уж безупречный? Большое нахальство.

– Что ты плачешь? – Кто-то тронул ее за плечо.

Женя и не заметила поднимавшуюся по лестнице соседку, показала на Лерину дверь, рассказала, захлебываясь, что с ней учинили. Толстуха-соседка всплеснула руками:

– Знала, что она дряннуха, но что такое может выкинуть… нет, тут не плакать надо, а милицию привести. – Соседка стала напористо звонить в Лерину дверь. Безрезультатно. – Как же так? – охала она.

«Ничего, разнесет по всему дому», – думала Женя. Слабое утешение. Все проклятый страх, чем может обернуться ментовка, что умоют ее, оставят без диплома. Она ощущала себя самолетом, сделавшим мертвую петлю. Чего быть не может, да вот случилось. Ей казалось, что это начало смерти, и если есть Бог, которому она безразлична, то там, на небесах или в параллельном мире, происходит что-т о совсем другое, страшное, недоступное нашему разуму.

Воистину, потоки влаги безудержно изливались в тот злосчастный день – разошелся накрапывавший дождь, плакала бабушка, уткнувшись лицом в плюшевую подушку.

– Опять с кем-то провела ночь? – Она подняла с постели исхудавшее тело, закурила. – А ведь обещала мне, обманщица, что будешь ночевать дома!

– Ты ничего не знаешь, – пыталась возразить Женя, – как со мной обошлись…

– А чего ты ожидала? Как могут с тобой обойтись? – Бабушка стояла посредине комнаты и угрожающе смотрела на нее. – Я не хочу, чтоб моя внучка становилась проституткой! – Женя не знала, как поднялась у нее рука, но в следующую минуту она отвесила бабушке пощечину. – Ой, она меня ударила! – растирая покрасневшую щеку, причитала Надежда Николаевна. – Мне не для чего жить, – растерянно говорила она, словно сама удивлялась своим словам.

– Вот так она и надо мной кочевряжилась, – бубнила выкатившаяся из своей комнаты Тамара, – со всеми мужчинами меня разводила, а потом уж с твоим отцом развела.

Страшноватая догадка смутно мелькнула у Жени, что не мать с отцом сбагрили ее бабушке, дескать, воспитывай, а та подмяла их под себя, чтобы полновластно ею распоряжаться. Но уже через мгновение она стояла на коленях перед Надеждой Николаевной:

– Бабулечка, милая, прости меня, хочешь, все у нас будет по-прежнему, как раньше, я буду мыть тебя в бане, ты только не вмешивайся в мою жизнь, разреши жить, как я хочу, я ведь не маленькая…

– Ты мне еще условия ставишь, а я никогда не примирюсь с тобой, нынешней! Ты была чистой, хорошей девочкой, грязь тебе претила. А теперь? – Она безнадежно махнула рукой. – Гори все огнем! Мне не для чего больше жить.