Как-то утром в глазке зеленого почтового ящика Женя увидела смятый уголок яркой открытки. Неужели Илья? Или… Костя? Замерло сердце. На обороте открытки с кавказским видом Женя увидела, узнала уже чуть забытый почерк: «Женчик! Я отдыхаю в Анапе. Через три дня выезжаю в Москву. Очень хочу тебя увидеть. Буду ждать в воскресенье в два часа. Твой папа».

«Вот те ну! То знать не желал, бросил алиментами помогать, а сейчас очень хочет видеть. Ну да, смекнул, что я взрослая, по всем прикидам – заканчиваю учебу, самостоятельный человек». Женя вошла в комнату, сунула открытку под нос бабушке.

– Гляди, папаша объявился, зовет в гости. Мне чулки не на что купить, а он, как барин, в Анапе отдыхает.

– Да он копил целый год, небось во всем себе отказывал, – заступилась бабушка за Анатолия Алексеевича.

– Пойти или нет? – задала Женя почти риторический вопрос, глядя мимо нее.

– Решай сама. – Бабушка пожала плечами, но было видно, неуловимо, что она хочет, чтобы внучка увиделась с отцом.

«Да и не очень-то ее удивила отцова открытка», – подумалось Жене.

– Бросил меня совсем, ни капельки не помогал, не интересовался, а сейчас, когда прошло столько лет, вдруг вспомнил.

– Он же не я, он не мог помогать тебе бесконечно. С его-то зарплатой, а ведь надо и одеться, и на еду, он любит покупать книги.

– Греть задницу на солнце!

– Как ты огрубела, Женя! Стала как парень.

– Книги ему важнее родной дочери, не унималась она.

– Я же тебя не толкаю к нему, просто, подумала: мне уже немного осталось, а у тебя будет родной человек, чем-нибудь поможет, посоветует, не все меряется деньгами, какой ни есть, а отец, ты подумай, Женюля.

– Это он воображает, что я ему буду помогать на старости лет, алименты платить. Нашел дуру!

– Но я же не толкаю тебя к нему, – уже с раздражением повторила Надежда Николаевна. – Решай сама.

И Женя решилась. Вечером сходила в Кадашевские бани, а с утра в воскресенье нервно выпила кофе с сигаретой, потому что еды в доме не было, а кофе она запасалась впрок на Кировской, надела самое лучшее, что у нее было – застиранный кашемировый костюмчик, взяла дешевую сумочку и отправилась к отцу на окраину Москвы, которая отстроилась пятиэтажками и теперь гордо называлась Волгоградский проспект. С домом отца ничего не случилось, желтый домик, полубарак так же кособочился, даже лишенный двора. Волнуясь, она поднялась по деревянной, давно немытой лестнице, позвонила в звонок, с самодельной табличкой «ЮРГИН А. А.». Прошло больше пяти лет!

Отец быстро подскочил к двери, открыл, стройный, с черноморским загаром, в полосатой свежей рубашке. Еще по дороге Женя твердо решила, что не будет его спрашивать, почему не помогал, бросил звонить, раз поехала – значит, кто старое помянет… Вообще-то незлобиво, деликатно, она что-то разузнать хотела, а как же иначе? Но когда отец, неловко ее обняв, повел в залитую солнцем комнату, где не было мачехи, а красовался накрытый скатертью, можно сказать, праздничный стол, как в былые отроческие времена, тогда она приезжала сюда с бабушкой, Женя ощутила его присутствие в своей жизни, почувствовала голос крови, горячие токи родства пробежали между ними. Словно не было этих тягостных лет.

– Тебя и не узнать, – казалось, с искренним восхищением сказал Анатолий Алексеевич, коснувшись ее остриженных волос.

– А ты мало изменился, – заметила Женя.

– Наше дело какое? Сама знаешь, – вздохнул отец. Женя не знала. Он сидел против нее за столом и взволнованно курил. – Сейчас мы с тобой выпьем, закусим, и ты мне все расскажешь, как живешь.

– А где Любовь?

– Ее не будет, не беспокойся. – Он водрузил между тарелок гренадерскую бутылку «Метаксы».

Коньяк был отличный, Женя выпила, не морщась. Отец расторопно накладывал ей селедку под шубой, холодец, сервелат, вкуснейшие Любины пирожки. Женя сначала жадно заглатывала всю эту вкуснятину, так давно она по-человечески не ела, потом застеснялась, стала брать понемногу.

– Ну, рассказывай, – сказал отец, когда она утолила первый голод, ему не терпелось все выведать про нее.

– Я, между прочим, заканчиваю истфак МГУ, год остался, буду искусствоведом, – похвасталась раскрасневшаяся Женя.

– Подумать только! Молодец! – снова восхитился он, на этот раз, показалось Жене, не так искренно. – А где трудиться будешь, – он снова затянулся папиросой, – когда закончишь?

– Не знаю еще. Может, в музее, по научной части. Она действительно не знала. В душе у нее потеплело, словно расправилась сжатая пружина. После нескольких выпитых подряд рюмок крепкого напитка она расхрабрилась, разоткровенничалась насчет Кости, их романа и непонятного ей до сих пор разрыва, рассказала про аборт.

Отец внимательно слушал.

– Это не могло быть по-другому, – произнес довольно холодно, – на сколько твой Константин тебя старше?

– На девятнадцать лет.

Он даже присвистнул, словно только сейчас об этом услышал.

– Да он почти мой ровесник, сформировавшийся человек, сидел в лагере неизвестно за что.

– Как неизвестно? – встрепенулась Женя. – Его отца признали врагом народа.

– Ну, рассказывать можно все, а как было на самом деле, ты же не знаешь. В общем, что ни случается, все к лучшему, – резюмировал Анатолий Алексеевич.

«Вот лицемер!» – Женю даже оторопь взяла, она достала из сумочки сигареты. Ни один мускул не дрогнул на лице отца, но она своими хмельными мозгами поняла, заметила.

– А сам-то ты как? – спросила Женя, чтобы заполнить неловкую паузу.

– Ну что я? Жизнь как-то идет и идет, вот местком дал путевку в Анапу, бесплатную.

– В драмкружок ходишь?

– Нет, это уже все в прошлом, – отец махнул рукой. Тут дочка впервые оглядела комнату. Ничего не изменилось, только книг и переплетенных журналов на полках стало больше. – С бабушкой как? Ладишь?

– Лажу, – соврала Женя.

– Ой ли? – Женя не стала его разубеждать, посидела из вежливости еще немного.

Расстались они не так тепло и сердечно, как встретились, Анатолий Алексеевич положил ей в бумажный кулек пирожки с капустой и с мясом, чмокнул в щеку.

– Телефон знаешь, он тот же, – сказал в коридоре.

Женя шла к метро, покачиваясь не только от выпитого, подумаешь, несколько рюмок коньяка, хоть и греческого. Она не думала, что отец снова появится, всплывет в ее жизни, вцепится в плот, на котором она сама плыла, кое-как орудуя веслом. Встреча всколыхнула и как-то подавила ее. Конечно, он мало изменился, не только внешне, над большими ушами те же прилизанные светлые волосы, теперь не скрывающие залысин; а чего она ожидала? Чего ему меняться? Во всяком случае, открывалась новая страница, новая фаза их отношений. Поймет ли он ее? Навряд ли. Земля покачивалась у нее под ногами, как живое существо, Москва в видимом пространстве кишела всяческой человеческой мелочью, а там, в глубоком черном нутре, в ее недрах, казалось, мертвецы стучат костяшками домино.

– Как прошла ваша встреча, как Толя? Папа? – поправилась бабушка.

– Ты же знаешь, какой он, – ответила Женя неохотно, на, вот, поешь пирожков.

А через три дня, придя домой, Женя прочитала распечатанное письмо, лежавшее на столе.

«Женька… она была милой скромной девушкой, – бежали перед глазами квадратные буквы, – а теперь, я не мог уснуть ночью, это бывалая женщина, она хлещет коньяк, курит, делает аборты, и ей не стыдно рассказывать мне, связалась со взрослым мужчиной… куда она катится?»

Женя в сердцах скомкала письмо и швырнула комок в бабушку, пришедшую из кухни с тарелкой жидкого супа.

– Ноги моей у него больше не будет!

– Не кипятись! – урезонивала ее бабушка. – Толя думает о твоем будущем, пойми его правильно. Я ведь тоже беспокоюсь, ночи не сплю.

– А вы, я смотрю, снюхались! Хорошо ладите! Что – нет?

– Как ты груба, Женя, где нахваталась этого плебейства?

– А книжка Ремарка? Я нашла с надписью тебе: «Исчезающему другу – Наде».

– И что с того? – Бабушка опустила глаза.

– А то… что Ремарк вышел два года назад. Значит, вы виделись это время?

– Не виделись, он мне прислал заказной бандеролью, – отнекивалась Надежда Николаевна. – Мы знакомы столько лет, Женя, ты же знаешь, мы достаточно близкие люди.

Это было эпистолярное время. Женя написала короткое разъяренное письмо родителю, никак не обращаясь к нему: «Никогда, – она подчеркнула, чтобы вышло более запальчиво, – вот уж я не думала, что в ответ на мою откровенность, доложишь, настучишь бабушке. Жалею, что попалась на твою удочку, приехала к тебе. Ты не помог мне встать на ноги, отказался. Что ж ты возмущаешься, что я не стала пай-девочкой? Больше у меня нет желания тебя видеть. Женя».

Через неделю, посчитав, что взбалмошная дочь остыла, Анатолий Алексеевич позвонил и, пытаясь юморить, ласково спросил в трубку:

– Не будешь больше вредничать? Разбушевалась! Какой ни есть, но я тебе отец и запомни, другого не будет. – Женя хотела возразить, но он ей не дал. – А понять головой, ты же себя умной считаешь, что мы с бабушкой беспокоимся, болеем за тебя… чтоб не сбилась с пути, ты у нас тоже одна. – Женя фыркнула, отец почувствовал, что она готова повесить трубку. – Прости, я погорячился с письмом, не надо было мне, старому пню. Успокоилась? – Ни разу раньше он не извинялся перед ней. – Я что звоню, ты не забыла, что шестнадцатого у меня день рожденья. Сорок восемь стукнет, не хухры-мухры! Я жду, что ты придешь. Как?

– Приду, – почти выдавила из себя Женя.

Ради такого дня можно и превозмочь себя. Денег на подарок совсем не было, она выгребла в тумбочке, из бабушкиной пенсии, купила в универмаге симпатичный галстук, а потом, когда цветочники запирали свое пахнущее праздником хозяйство – и цветы подешевле. Поставила их в стеклянную банку, до завтра доживут.

Анатолий Алексеевич стоял в проеме открытой двери, наверно, высмотрел ее из окна. Было ясно, что он с утра уже принял. Женя обомлела. В его мутноватом взгляде сквозило такое явное мужское желание, что Женя покраснела, как вымпел. Отец смущенно отвел глаза. Больше этого никогда не повторилось, но он терпеть не мог ее знакомых мужчин, злился, как ревнивый муж. В комнате стоял дым – хоть топор вешай, сновала среди тарелок со снедью, в крепдешиновом платье, Люба. Над столом, уставленном водкой и портвейном, витал смачный запах жаркого и разной острятины.

– Какой красивый галстук! – произнес отец, целуя Женю, мявшую в руке букетик.

И ей подумалось, что он сказал неискренно, галстук не пришелся ему, и то, куда он пойдет с этим веселеньким драконом? На работу? «Надо сначала подумать, потом дарить». В комнате тесно сидели отцовы сослуживцы с невзрачными женами, востроглазая Женина двоюродная бабка, младшая сестра ее деда Алексея Устиновича, это она, когда Женя была подростком, вякала за ее спиной «Тамарино отродье», как будто ее милый племянник был ни при чем.

– Что-то она не больно подросла, – показывая золотые зубы, гася измазанный помадой окурок, изрекла она.

Бряцая рюмками, выпили за именинника, вспомнили байку про столетний дуб, отец усадил дочь рядом с собой, чтобы Женя не стеснялась, ела побольше.

– Ты не смотри на стол, – тихо сказал он между делом, – мы себе такое только по праздникам позволяем, а так картошечку с селедкой уминаем, блинки иногда. Люба мастерица – из воздуха и супец, и котлеты накрутит, а берет самое дешевое. Всё руки, женские руки, – он выразительно посмотрел на дочь.

Застолье тянулось вяло, утомительно. За Женю тоже выпили, за продолжение Толиного рода. Анатолий Алексеевич, затянувшись, посетовал, что опять их с Любовью обошли с квартирой, к Новому году сдадут дом, панельную башню, так всё опять – рабочий класс! Как будто они с женой хуже, не вкалывают, не встают с петухами. Под конец, он вытащил из-за платяного шкафа гитару и пьяно затянул «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина…», гости нестройно подпевали, Анатолий Алексеевич так разомлел, что его уложили на диван. Самое время было делать ноги, и Женя незаметно, как мышка, ушла, Люба успела ей сунуть сладкий пирог в бумажный пакет.

– Как у отца было? – с вкрадчивой улыбкой спросила бабушка.

– Как-как? Всё там было, красная икра из баночки, рыбьи яйца, кролик печеный, жареное, пареное. Вот родитель пирог завернул, навынос, угощайся.

– Спасибо. Ты, я вижу, хорошо там выпила.

– Так наливали, куда денешься?

Надежда Николаевна поджала губы, взяла Женю за кисть руки.

– Ты не должна их осуждать, внученька. – Женю коробило от ее сюсюканья. – Так они веселятся – неделю вкалывают, а потом пьют до посинения. Они же простые люди. Ты ведь не знаешь, в какой среде вырос Анатолий, его мать Марья Фоминична, Маша, она в сорок втором году умерла, ты не могла ее знать, была простой портнихой.

– А как же сам Толик?

– Не смей называть его Толиком, – резко ввернула бабушка, – для тебя он папа.

– Это дела не меняет, так как же он сам с его избой-читальней на дому? Ничего не набрался или книжки у него для красоты стоят? Две новые полки сколотил.

– Книжки книжками, – вздохнула бабушка, а закваска остается. А потом – окружение, они же с Любой люди заводские, можно сказать, пролетарии. Ты не знаешь, что такое завод. – Она ткнула рукой в стену, где жили эти самые пролетарии, соседи. – Конечно, он выскочка в своей среде, белая ворона, до всего дошел сам, это уважать надо.

– Не сам, а с твоей помощью, – усмехнулась Женя, – зятек-ученик.

– Ладно, оставим это. Ты ему мое поздравление передала?

– Да.

– И как он среагировал?

– Спросил, почему не позвонила сама?

На этом разговор был исчерпан.