На другой день проработка, как на собрании сама собой приувяла, но Надежда Николаевна – это было принципиально – взяла с Жени обещание, поклясться ей было нечем, что она будет блюсти себя, не будет ночевать «в гостях». Женя понимала, сколь иллюзорно, лицемерно такое обещание, ясно, она не собиралась его выполнять, она знала, что его нарушит непременно и скоро.

Видя злую, оплывшую, как стеариновая свеча, Тамару, дома она ходила неряшливая, простоволосая, как и все в этой квартирке, Женя с трудом могла вообразить, что когда-то Тамара водила ее в консерваторию и они слушали «Времена года». Но это ведь было… Незадачливое детство откатилось в прошлое черным шаром. А какой был вечер, как тугое яблоко, когда они шли вдвоем с улицы Герцена после концерта. Женя вспомнила странную женщину, смотревшую на нее из окна; сейчас для нее словно не существовало тяжелых янтарных ветвей, природа ощерилась, стала колючей и злой. Болтающиеся на веревках простыни во дворе, пахнущие стиральной содой, разномастные безликие деревья, кажется, никогда и не были топольками, липами, забыли свои имена.

Через две недели Женя поняла, что беременна. Казалось, об этом уже знали облупленные стены корявого дома, в розовой гнойной сыпи, в подсолнечной шелухе, – темное подбрюшье Кремля, срамное место пролетарского размножения, деления амеб и медуз. Ее обжег легкий испуг, первым и единственным сдвоенным желанием было как можно раньше избавиться от ребенка и все по возможности устроить так, чтобы бабушка с ее щупальцами в мозгах не подкопалась. Женя сама удивилась, что ни намека на жалость не появилось в ее окостеневшей душе; ее «ребенок» никогда не будет прозябать в этом вонючем курятнике, хватит того, что она здесь распята на оцинкованной стиральной доске (как в гробу!) среди вездесущих тараканов и блевотины Надькиного мужа. Женя купила на почте конверт и написала Илье короткое письмо, он между делом сказал ей свой адрес. А вдруг… а вдруг он захочет оставить ребенка, мелькнула в голове сумасшедшая мысль.

«Здравствуй, Илья, я беременна – писала она без обиняков. – Срок еще совсем небольшой, я не знаю, что делать, как поступить? Позвони мне. Женя». Напрасно она ожидала звонка, участия Ильи. «Может, он укатил в Крым, он же собирался», – неуверенно подумала она. Женя еще не знала, что увидится с ним только в сентябре, когда начнутся занятия; с нежно-агатовым крымским загаром, прищурив узкие насмешливые глаза, он, отделившись от сокурсников, небрежно подойдет к ней в вестибюле и, заложив ногу за ногу, произнесет: «Никому не пиши больше таких писем, не ставь себя в дурацкое положение». Ей хотелось не дать ему повернуться и уйти, нахлестать по самодовольной морде, возможно, она бы так и сделала, если бы не молодые суслики – его товарищи, оживленная суета и сутолка. Женя оценила последствия. Да и что, собственно? Он был неуверен, что это его ребенок? Скорее всего, не это, он разговаривал с ней на языке случайной связи, безудержной и беспардонной ночи, не получившей продолжения. По чьей воле – неважно. Случилось, и концы в воду. Прямо игра слов какая-то: топили же монашки детишек, нажитых от скромных прихожан и молодых попиков. Где-то через месяц в актовом зале Илья, похоже, сожалевший о давешней резкости, помахал ей рукой, как старой доброй знакомой, но Женя вычеркнула его из жизни навсегда, даже столкнувшись с ним нос к носу в проулке коридора, «не узнала» бы его. Пижонские, задиристые слова Ильи оставили ранку змеиного укуса и обидный вопрос, она не находила на него ответ – почему ее не любят, почему к ней так относятся?

Но неуклюжее самоедство, все эти яблоки-падалицы были потом, а сейчас она стояла перед необходимостью будущего маленького мертвеца, которого носила в себе, Женя воспринимала как нечто почти неодушевленное, скопление случайных крапинок, нечаянных слезинок, лишенное души и смысла. Жизнь снова показала ей кукиш. Это вызывало непримиримую злость.

Только не абортарий, казенное заведение, бесплатное, с лоскутными простынями, фефелами-медсестрами и запахом карболки. К тому же, как в прошлый раз, у Федора Михайловича, не получится. Женя слышала, сутки придется оставаться в больничке, для подстраховки держат. Опять объяснение, скандал с бабушкой – где была? Она не причесывается в парикмахерской, не делает маникюра, все свои денежки – копеечки она соберет и заплатит… за избавление. Впрочем, зря Илья разговаривал с ней, как с тертым калачом, у нее не было никаких подпольных связей на такой случай, а необходимость паскудной операции бичом обжигала ей спину, хотя сроки не напирали, вполне позволяли… Все равно поскорее бы. И, немного поразмыслив, она обратилась к Тае, соседке. Ее просьба не встретила удивления.

– Знаю, знаю адресок, – оживилась Тая, здесь недалеко. Это не бабка. Врач – опытный, у нее кабинет на дому. Да ты не боись, подруга, я сколько раз…

– У нее?

– У разных… – уклончиво ответила Тая.

– Но это же подпольное дело!

– Посодят – так не тебя, – резонно парировала Тая. – Ты сама подумай, было бы с ней нечисто – она же не дура. Стерильность! А если сама будешь ковыряться, сядешь в таз с горячей водой… – вот тогда пеняй на себя, – урезонивала ее соседка, видя, что Женя всё не решается сказать «да». Она вспомнила прыщавую учительницу, там, в школе на Сретенке, умершую от самодельного аборта, и наконец решилась. Позвонила по указанному телефону.

В назначенный день, с чистой простыней в сумке, она добралась до Малой Ордынки и обомлела, подойдя к маленькому замку, на углу с Пятницкой, где и через двенадцать лет было все раскопано. У нее мелко задрожали, подкосились ноги. Неужели здесь? Где она стояла на лестнице у стрельчатого окна, здесь, где остался кровящий кусок жизни. А теперь, сегодня, она должна… какое жуткое, невероятное совпадение. Пугливо озираясь, она поднималась по широкой каменной лестнице, поблескивающие, как мрамор, ступени были чисто вымыты, нигде ни пятнышка, ни окурка, пожалуй, и сейчас здесь живут приличные люди. Задыхаясь, она карабкалась всё выше, мимо «тетиной» квартиры, на площадку последнего, четвертого этажа. Замерла перед медной табличкой с неразборчивыми буквами, повернула старинный звонок. Отступать было некуда. «Почему меня так полосует жизнь?» – был последний вопрос.

Кто-то посмотрел на нее в новый не запотевший глазок, открыла пухлая восточная женщина в очках, в безукоризненном халате.

– Здравствуйте! Проходите, – сказала медсестра ласково и провела ее в светлую большую комнату, зашторенную воздушным тюлем, но Женя поняла – выходящую на Пятницкую.

Там ее ждала похожая на артистку армянка средних лет, с тугим пучком на затылке, в небесно-голубом хирургическом костюме из тонкого полотна. Накрытое простыней гинекологическое кресло, инструменты под стерильной салфеткой не пугали своей стальной жестокостью – может быть, из-за ровного солнечного света, падавшего в комнату, или приветливой дамы-врача, говорившей с мягким певучим акцентом. Она задала Жене несколько дежурных вопросов, якобы не заметив конверта с деньгами, оставленного на тумбочке у входа. Как умело, бережно она проводила осмотр, щупала ее, приходило в голову, что и операция будет такой же безболезненной, чуть ли не приятной.

– Да, шесть недель, – певуче произнесла армянка, укутала чем-то белоснежным каждую ее ногу по отдельности, она уже была в чистом пластиковом фартуке, непрозрачном, скрывающем, что под ним. – Ну что, начнем?

Как будто она могла ей предложить что-то иное. Или это был не пустой вопрос, а позволение в последний момент передумать, отказаться. Врач сделала Жене легкое обезболивание, снявшее внутреннее напряжение. Потом, скосив глаза, Женя увидела, как что-то слабо плюхнулось из нее мертвой рыбкой в кювету, словно не имевшее никакого отношения к той дождливой ночи, было личинкой, субъектом безликой эволюции.

– Ну всё, всё, – стараясь не глядеть в ее белое, как известь, лицо, сказала гинеколог с роскошным пучком.

Медсестра услужливо взяла Женю под локти, переложила на белую медицинскую кушетку.

Тяжесть внизу живота быстро прошла, осталась только общая слабость. Ее никто не торопил, но Женя знала, поняла по выразительному молчанию сестры и врача, что нежелательно, чтобы она здесь задерживалась.

– Как вы себя чувствуете? – вкрадчиво спросили ее.

– Нормально, хорошо.

– Вот попейте эти порошки, для быстрого заживления, – врач протянула ей листок рецепта.

Больше незачем было здесь оставаться, тянуть время. В удовлетворительном состоянии Женя обулась, привела себя в порядок у зеркала.

– Спасибо, – произнесла сквозь зубы.

Никакого искреннего беспокойства, предложения позвонить, если что, не последовало, по определению осложнений не должно быть, и точка.

Женя не ожидала, что легко спустится по лестнице, откроет массивную дверь с медным львом, держащим в зубах кольцо. В последний раз окинет взглядом, словно сделанный из сталактитов маленький замок, чтобы постараться забыть его навсегда. «Если бы тети знали, – холодным эхом прокатилось в груди, – до чего я дойду, в какую ямину кану!»

Нет, она не будет останавливать такси, в кошельке мыши нагадили, вся выложилась на врачиху. Как-нибудь доберется, Пятницкая, как трудовая мозоль, тупо поблескивала асфальтом. На остановке, задрав голову, посмотрела на серо-красное здание Первой Образцовой типографии, где когда-то корпела бабушка над слепыми гранками, пахнущими свинцом оттисками. Как внучка каждый вечер боялась, что начнется атомная война (американцы сбросят на Москву атомную бомбу). А что с ней станется, с типографией, еще простоит сто лет…

Женя села в красный, похожий на вымпел стахановца, дребезжащий трамвай и покатила на Балчуг.

Дома росло снежным комом – опять то же самое, что воцарилось, казалось, навсегда.

– Что это такое, что с тобой? – как бы невзначай спросила Надежда Николаевна, окидывая тяжелым взглядом красные пятна на простыне.

– Месячные, – тоже невзначай соврала Женя и повернулась к стене; придя, она сразу легла, на нее навалилась слабость.

– А то я не понимаю! У тебя кровотечение, моя милая! – с ненавистью отчеканила она. И хочешь меня обмануть! Тонкая, противная краска, как и в прошлый раз, проступила у нее на щеках. – Мне тебя не капельки не жалко. Я не могу до тебя достучаться, так может, на собственной шкуре поймешь? – Женя вздрогнула, бабушка разговаривала с ней, как с чужой: – Как делать аборт, да еще подпольный… Тебе, оказывается, ничего не стоит убить собственного ребенка. Не будет у тебя детей, ты все для этого делаешь, не встретишь хорошего человека. Ты не выйдешь замуж, – выкинула она последний козырь, – так и пойдешь по рукам. Раз сделала, и пошло-поехало, понравилось. Что ты закрылась с головой? Неприятно меня слушать?

Женя тоже остервенела.

– Какое тебе дело? – Она скинула одеяло. – Какого – хорошего? Кого я приведу сюда? В эту крысиную нору? Ты, ты испортила мне всю жизнь, – распаляла она себя. – Нечего было сюда переезжать, мне бы упереться рогом. В четырнадцать лет разве я понимала, на что иду…

– Неблагодарная! – Бабушка вышагивала по комнате, закусив беломорину. – Я хотела, чтобы у тебя была отдельная комната, своя.

– Какая своя? – Женя тоже закурила. – С тобой? – Я не вечная, мне жить совершенно не хочется. Вчера стою в метро, на краю платформы, думаю: страшно броситься, трудно преодолеть страх.

Женя испугалась.

– Ты что такое говоришь?! Выбрось из головы! Она встала с дивана, прижала седую бабушкину голову, подстриженную под горшок, к своей выцветшей майке. – Ну хватит, ну не надо, успокаивала она старуху.

– Пообещай, пообещай мне, что будешь ночевать дома, не обманывать меня, обдумаешь свою жизнь.

«С ней нужно ангельское терпение», – а сама гладила ее по спине, успокаивала:

– Хорошо, хорошо, давай поговорим.

Надежда Николаевна села против нее, положила ей на колени руки, похожие на узловатые ветки.

– Женечка, пойми, – увещевала она внучку, – ты еще совсем молодая, у тебя всё впереди, ну не повезло, Костя с тобой плохо обошелся.

– Не тронь его! – встрепенулась Женя.

– Разве я что-то не так говорю? Но не стоит падать духом, будет еще много, много хорошего на твоем веку, вот увидишь (вспомнишь меня). Только надо измениться самой. Нельзя быть такой доступной, ты должна выбирать, идти по жизни с высоко поднятой головой…

Женя поморщилась, опять эти прописные истины, пустая риторика.

– Оставь! Я лучше посплю, приду в себя.

– Почему оставь? Ты стала грубой, нечуткой, когда с тобой добром говорят, не понимаешь. Ничего не осталось от тебя прежней.

– Ласковой козочки, пай-девочки, да?

Бабушка все бубнила свое, то открывала книгу, то откладывала ее. Предзакатный, тяжеловесный сон окутал Женю, без сюжета, опоясал ее кромкой прибоя, множеством серо-голубых глаз-медуз, соленым белым тестом песка; конструктор из подводных камней со дна, он светится, рябит перед глазами, и его невозможно собрать до конца, камешки, ракушки – всё поврозь и вместе, и так с начала времен, в распахнутом ветре, в распаханных волнах… Женя проснулась, выпила жидкий пустой чай и легла снова.

Бабушка спала скудно, засыпала трудно, ходила с папиросой по комнате, в сатиновой синей рубашке, ночью выходила на пустую кухню.

«Она считает меня своей собственностью, – Женя просыпалась от ее тяжелой поступи, – ан птичка вылетела на свободу», – но в ней зрело беспокойство.

– Перестань приносить свои белые порошки, – покрикивала Женя на мать, догадываясь, что она тащит откуда-то люминал.

– Не твое дело! – огрызалась Тамара. – Тебя не спросила!

В общем, все шло как по писаному, по отлаженному сценарию, только маячил вдали, отливая синевой, серп античной развязки.