«Как тяжела моя любовь к Богу», – подумала Женя и вздрогнула – словно Он сапфировый ларец из чистого золота с темными прожилками, которых не бывает на драгоценных камнях. – Ведь жестокого, несправедливого Костю, с холеной холодной душой, она любила сильнее и крепче, чем Спасителя, к Нему она не прикипела; в этом не было кощунства, потому что и для кощунства надо вызреть, а те годы были окутаны комковатой пеленой полузрения.

Ей привиделся аккуратный бес, в галстуке и смокинге, с подстриженной бородкой, такой и пятистопным ямбом может запулить. Чертуха на пустыре – набирала обороты, с монолита неба лавиной перла нечисть… Крюк для подвешивания людских туш… видение промзоны; скотские хари, маскирующие свою бесовскую природу под человеческую, кривозубые, с вывороченными губами, с подстриженными бородками, с шерстистыми патлами, связанные узелком на ущербных плоских затылках. Жене даже казалось, что порой она чувствует клубы смрада из мерзкой пасти; она отмахивалась как могла, закрывала лицо руками, бестолково крестилась, понимая, что ненависть к чертовне не может уравновесить безраздельная любовь к Тому, кто низверг их в клоаку мироздания, назначил жребий по их безверию.

Кружение бесов меняло свои очертания, то притворяясь пыльным затрюханным школьным кабинетом с поломанным глобусом, то их кривенькие, как у стульев, ножки превращались в разбитые физкультурные снаряды, кусок пакли торчал из-под чертовой кожи. Костлявые руки напоминали сцепившиеся брусья, а их голые, словно сбросившие дурные парики головы – глупые круглые мячи. И вдруг все развеялось мгновенно, как и возникло, было явлено Жене, и она внезапно ощутила себя в детской юдоли, в сумрачной утробе Кадашевских бань – в липком полумраке, на каменной лавке, у луженых лоханок с противной тепловатой водой. На Малой Ордынке она мылась в ободранной чугунной ванне, на улице Дурова была слишком мала, чтобы задумываться над такими вещами, вдруг увидела, какое некрасивое у бабушки тело, сгорбившееся, высохшее, с кедровыми орешками сосков на тряпочках грудей, с жалкой волосней на лобке… Будто ее детская судьба, еще не взлетев подранком, уже поставила на ней жирную точку. Хотелось плакать от обиды – она ведь не понимала, что телесная старость с разрушенными суставами, с выпадающими позвоночными дисками всегда подвластна чертовне, ухмыляющейся, замершей в собачьей стойке ожидания. Крюк – каюк – кирдык. Приближение смерти было так ощутимо на пустыре. «Все мы приближенные у ее престола». Индусы обещают перерождение души, обмен прошлого на будущее. Мы погружаемся в безнадежное, безразмерное прошлое, во времена фараонов с их чудовищным поклонением богам-животным или в античность, в эту пустоватую амфору, где расцветал праздник искусств, а людей распинали вдоль дорог или бросали в цирках диким зверям. Как прожить ту жизнь, найти в себе силу жить, будучи рабом у зловещих треугольников пирамид? Неужели она сможет сподобиться, пережить снова свою жизнь? Ведь ничего невозможно, нельзя изменить, поступить иначе, во благо себе, потому что от таких частных перемен может измениться весь миропорядок, воля творцов, вершащих эксперимент, построивших Вселенную, живущую внутри нас. Женя где-то прочитала, что наша Галактика создана, выстроена не по правилам, она кривобока, планеты торчат как попало по отношению к своей звезде – Солнцу, а не на одинаковом расстоянии как в других галактиках. Мы – асимметричны во всем. Поэтому, наверное, догадывалась она, высохшие тела планет снабжены, как гигантские волчки, осьминожьими кольцами, окутаны раскаленной магмой, недоступны для путешествий. Все это, похоже, свидетельствует об их искусственном, опытном происхождении. Только кто свидетели на Страшном суде?