Через несколько дней, под стрельбу капели, они встретились с Виктором возле бывшего Сретенского монастыря. Здесь, в желтом обшарпанном доме, в чужой комнатухе (пустили пожить), обитал Анатолий Зверев вместе с матерью.

Женя издали увидела Виктора, он был в светлом берете и суконной куртке. «Как хорошо, что я им позвонила», – подумала Женя и улыбнулась своим мыслям.

– Ну что ж, пойдем, – Виктор легонько взял ее под руку.

Дом, где жил Зверев, был четырехэтажный, дореволюционный, с облупившимся фасадом, его не подновляли, лишенный причудливого, таинственного шарма, как дома в центре Москвы, нажитого за долгие годы влекущего обаяния. Утлая немытая лестница, требуха угрюмых квартир. Единственной жемчужиной в тараканьей куче, необъяснимой загадкой, был сам Зверев. В этом растопыренном неуютном доме, ничем не напоминающем жилище Виктора Сергеевича и Василисы на Кропоткинской, тоже не было лифта, и пока они поднимались на последний этаж, Виктор, уже слегка задыхаясь в свои сорок пять, говорил:

– Сейчас, слава богу, Зверев стал выставляться за границей, о нем узнала Европа, знаешь, что сказал о нем Пикассо? – Это лучший современный русский художник. Такая оценка дорогого стоит. Но признание, пришедшее поздно, ничего не изменило в его несусветной жизни. Георгий Кастаки, это он познакомил с ним мир, привозит ему приличные костюмы, а Толя их тут же продает и ходит в рвани, сама увидишь. Но его нисколько не угнетает, по сути, бродяжья жизнь, это его выбор, он не может и не хочет быть другим.

Женя заинтересованно слушала. Они наконец остановились перед нужной дверью, и Виктор, видно, не раз тут бывал, сразу нажал большую кнопку звонка. Как подробно врезались в память эти мелочи, а вот дальнейшее словно уплывало от нее в склизкой дымке пустыря, Женя пыталась, силилась собрать все воедино.

Анатолий Тимофеевич распахнул перед ними дверь с задребезжавшей пружиной. Был он сумрачен, грузен, а ведь ему только исполнилось тридцать пять, брови почти срослись на широком лице. Серебряный крест на тесемке выглядывал из надетой наизнанку рубашки (мне швы жмут, натирают кожу, говаривал он), замазанные каплями красок брюки сползали на живот.

– Здорово, Витек! – Они обнялись как старые знакомые. – А это кто с тобой? – Он скосил глаза на Женю.

– Это моя ученица, наш друг.

– Фактура! – странно воскликнул Зверев и без всяких прелюдий приобнял массивной рукой ее, застеснявшуюся, проводил через прихожую и усадил на сосновую табуретку – в комнате, заставленной картонами и рамами, с единственной лампочкой, свисавшей на змеящемся шнуре с высокого потолка. – Усаживайся, дитятко! Я сейчас тебя увековечу, – сказал свое обычное и устроился против нее на топчане.

Виктор ничему не удивлялся, он, видимо, привык к выходкам большого чудака Зверева. Спина мастера напряглась, как у тигра перед прыжком. Еще больше Женя изумилась, когда он взял бритвенный помазок, смешал гуашь не на палитре, а в блюдце и сделал на картоне большие сильные мазки. Никогда она не видела, чтоб так необычно, мастерски работали гуашью. Потом Зверев взял колонковую кисть и, нанеся капли почти на каждый волосок, сделал «орошение», такую манеру она тоже видела впервые. Пятнадцать минут, и портрет был готов, тонкий, изящный, как балетный этюд, но выражавший всю изобразительную мощь зверевского мазка. Видя ее зачарованный взгляд, Анатолий сказал:

– Я тебе его подарю, дитятко, пусть только высохнет, – и, игнорируя ее протестующий жест, небрежно добавил: – Да я таких, знаешь, сколько еще напахаю! – Он достал из объемной сетки на полу несколько бутылок «жигулевского», одну откупорил об угол стола и залпом выпил – похоже, на старые дрожжи. – Ты, что ли, рыбки принес, Витюха?

– Виноват, – смутился Виктор.

Зверев разлил пиво в разномастные керамические кружки, одна была с отбитой ручкой, видно, много приняла на себя, как хозяин – на грудь.

– Хотят ли русские войны? Спросите вы у Сатаны, – почти орал Зверев, постукивая пустой посудой по клеенке стола.

Женя прыснула смехом. «Господи, святители, батюшки…» – услышала она громкий шепот за ситцевой занавеской. «Значит, там кто-то есть?»

– Не обращайте внимания, это моя мать, – махнул рукой Анатолий, – она простая, деревенская, кропит от нечистой силы. – Женин взгляд скользнул по женскому портрету в раме, стоявшему в углу. – Что, нравится? – поймал взгляд Зверев. – Тоже – натура, подружка моя. Когда написал, говорили, непохожа, а прошло пять лет, и она такой стала.

Женя с удивлением заметила на книжной полке запыленный том Дарвина «Происхождение видов». Анатолий Тимофеевич широко улыбнулся.

– Если Маркс подложил нам всем свинью, то Дарвин – обезьяну? Разве не так? – теперь уже громко смеялся Виктор. – Как я мог произойти от мартышки? Что за материализм такой? – Анатолий подлил в пиво из четвертинки. Виктор пытался остановить Зверева, но хозяин скинул его руку. – Знаешь, таким макаром ты мой век не продлишь. Что кому на роду…

Потом, мучительно выковыривала из памяти Женя, проваливаясь в пустыре, как в заледенелом болоте, Зверев вроде бы показывал свои холсты, а после заснул на том же топчане, и они с Виктором ушли.

Через несколько дней они отправились по зверевским местам, побывали в Сокольниках, там еще сохранился кособокий избирательный участок, где маленькому Толе давали карандаши и бумагу, чтобы он рисовал, пока его родители голосовали. Она тогда не могла знать, что впоследствии, после смерти Анатолия Тимофеевича, Виктор станет его биографом, не зря он пробирался в каждое убежище шиворотного московского гения. «Скажи, а Зверев верующий?» – спросила она как-то Виктора. «Не знаю, он не любит об этом говорить, думаю, что да, он часто повторяет молитву “Воскресение твое, Христе Боже, ангели поют на небеси”», – огарком свечи прорезало кромешную темноту пустыря.