Штучные снежинки – танцорки в белых юбчонках витали над Балчугом, она все еще трепыхалась в лифте, который никогда не остановится, произошел разлом земной коры, призрачный пустырь, по которому она обреченно брела сейчас, начался тогда, в тот зимний денек. Город, способный поманить и все отобрать, Серый Волк, спасающийся от Красной Шапочки. Как сомнамбула, пытающийся сориентироваться в обычной жизни, она вошла в «Кулинарию», зачем-то купила три тушки окуня в сухарной обсыпке… Две вороны, как заправские соседки, дрались на крыше голубятни, поджидая сизых, пушистых, а кто же их выпустит в такую стужу? Поставив сумку, Женя подобрала с земли черное воронье перо, уставилась на него неживым взглядом. Что-то уж совсем невообразимое промелькнуло перед ее взором: рыжеватый теленок будто летел по волнистому воздуху, перебирая ногами в пегих завитках; его тельце не было пологим и вытянутым, короткий телец растаял в золотисто-голубой дымке. Так же быстро, как появился.

Серый двухэтажный дом, похожий на облезлого кота, наступал своим туловищем на двор. Женя потянула на себя громоздкую дверь. Что она скажет? Как есть – так и скажет. В полумраке убогого коридора, с жестяной ванной на стене, она видела, что все дома, глазастая Клавдия высунулась из щели. В маленькой комнате она столкнулась с Тамарой, молча опустила свою ношу на пол, бабушка и мать стояли в замешательстве.

– Мы расстались, – бухнула без обиняков.

– Как же так? – всплеснула руками бабушка. – Никогда ее платье и фартук не казались такими застиранными.

– Так… Костя… он практически показал мне на дверь.

– Тамара, иди на кухню, – тоном, не терпящим возражений, произнесла Надежда Николаевна. – Садись, рассказывай, что стряслось? – Она мученически взглянула на внучку, сжала ее руки, безвольно брошенные на стол.

И Женя сдавленным голосом поведала о случившемся.

– Из-за такой ерунды, из-за соседки, сволочи, порвать отношения!

– Это не ерунда, – Надежда Николаевна нервно нащупала пачку папирос, строго взглянула на внучку. – Какую безобразную сцену ты закатила ему осенью! Вылитая Тамара – сама не знает, чего хочет. Он нашел тебе хорошую работу, в редакции, а ты что устроила? Он тебя предупредил, нет, я не понимаю! – Она возмущенно ударила кулаком по тусклой клеенке, развела руками. – Теперь что же? Пеняй на себя.

Никогда еще Женя не испытывала к ней такой ненависти, у нее жизнь разрушилась – одно осуждение. Но она сдержала себя от прыжка, от когтей, ей не терпелось вцепиться в эту божью коровку, старую овцу, до боли, до крови.

– Ты поедешь к Косте и попытаешься всё исправить. Прямо сегодня. У меня одна надежда на тебя. Употреби свою педагогику.

Надежда Николаевна словно ожидала этого, откинулась на спинку венского стула, забарабанила костистыми пальцами по столу, потом скорее взмолилась, чем выкрикнула:

– Не поможет, Женя! Ты сама виновата.

– Он не меньше! – Не сдавалась Женя. – Меня ты умела воспитывать, все норовила проработку устроить?

– Он взрослый человек, как ты не понимаешь? И кто я для него, какая-то старуха!

– Ты моя бабушка.

– Хорошо, хорошо, – она, казалось, уступила под натиском внучки. – Я поеду, поговорю с ним, только не сегодня.

– Значит, завтра.

Бабушка отрицательно закачала головой.

– Не пори горячку, пусть все немного уляжется, успокоится. Надо же обдумать, что говорить.

– То и скажи, что есть.

Как нелепо выглядел разорвавшийся пакет с окунем, который Женя вывалила на стол. Она почувствовала на спине чью-то теплую руку, это Тамара гладила ее.

– Ничего, доченька, – говорила она какие-то небывалые слова, – все уляжется. – У Жени не было сил скинуть ее руку, она рывком поднялась. – Что ты в самом деле? – ласково продолжала Тамара. – Неужели эту клятую рыбу будешь жарить? Полежи, отдохни, я сама сделаю, тебе как – с картошкой?

– Мне все равно! – Женя рухнула на постель и глухо застонала, зарылась в подушку; перед ее зареванными глазами промелькнуло не их с Костей расставание, жуткие детали, взбаламученное сознание отгоняло их прочь, всплывали, как колдовской град Китеж, их прогулка на теплоходике и «Осень ясная, как знаменье», жаркие, торжественные строки.

Вспомнился Ужгород, уродливая сирота летучая мышь, севшая Косте на руку, посмотревшая на него родинками глаз, да мало ли что из жизни, оставшейся в прошлом, речитатив, дуэт травы и листвы… об их первых с Костей ночах и днях она не могла вспоминать, словно поставлен какой-то оберег, это было невыносимо. Тамара подходила, пыталась погладить ее по голове, но Женя все глубже уходила в сугроб подушки, бабушка, всхлипывая, уходила на кухню курить, казалось, все сопереживало ей. Если облакам позволено опускаться под землю, то она опускалась в небытие на землисто-коричневом облаке кушетки.

– Ты хоть поешь, – просила утром Надежда Николаевна, протягивая ей в постель тарелку с омлетом.

– Ты еще не поехала? – вскинулась она.

– Ну подожди, надо же сначала позвонить, вдруг он не захочет.

Женя накрылась с головой одеялом, боясь, не сдержится, не выдержит, подлетит к телефону, чтобы услышать Костин голос хоть через трубку.

– Что он сказал? – выпытывала Женя.

– Сказал, что понимает мое состояние, что надо поговорить.

Тамара ушла на работу, Женя вышла в коридор, он показался ей убогим подземельем со старой, как изношенная женщина, кухней, оплетенной заржавелыми трубами, над куцей раковиной с большим желто-синим пятном. На деревянной полочке томились обмылки в пластмассе и коробки с зубными порошком, как в захудалом пионерлагере. Она вернулась в тот мир, который выдавил ее на свет, и каким это было убожеством, она ощущала каждым атомом своей продрогшей души, рядом с той сказочной жизнью – статуэток и гобеленов, с тем домом, где она побывала гастролершей, кем-то вроде залетного голубя. Она захлебывалась слезами, всё ей припомнили – грязное белье, брошенное за пианино, она, конечно, не стирала, отдавала в прачечную.

Бабушка вернулась достаточно быстро, Женя так до конца и не была уверена, состоялась ли ее встреча с Костей? По ее мрачному виду она тут же поняла, что разговор не сулил ничего хорошего.

– Слушай меня внимательно, – сказала бабушка со значением, усаживаясь на стуле напротив Жени. – Константин предложил мне угоститься кофе с коньяком.

– Ты угостилась? – с вызовом спросила Женя.

– Что ты, разве я предательница? – смешно возмутилась бабушка. – Я сделала все, что могла, привела убедительные доводы, сказала, что ты добрая отзывчивая девочка, преданная, с хорошим ясным умом, что ты еще очень молода, характер у тебя не сформировался, что ты одумаешься, наконец.

– Что говорил он? – вспыхнула Женя.

– Он выслушал меня очень спокойно, не перебивая, видно, остыл и подумал хорошенько.

– И что? – подскочила на стуле Женя.

Надежда Николаевна тяжко вздохнула.

– Он сказал, ничего не вернешь, не склеишь разбитую посуду. Что характер у тебя вполне сформировался, препаршивый, вздорный характер.

– Так сказал? – горестно воскликнула Женя.

– Да. Тут я последний аргумент привела: ты практически росла без родителей, отцу мало было до тебя дела, мать – пустое место, что ты для меня всё на свете и я хочу видеть тебя счастливой. Значит, не подействовало…

– Скорее, наоборот, решил – я из черт-те какой семьи! Меня никто не воспитывал! Удружила ты! Для этого не стоило ехать, – наливалась злостью Женя.

– Женечка, послушай меня, – Надежда Николаевна прижала ее к груди. – Насильно мил не будешь. Прошло у него к тебе, так я поняла. Конечно, быстро что-то. Женечка, не идеализируй его, конечно, вы не пара, ему сорок, а тебе сколько? Совсем ничего. Когда человек в его возрасте так безответственен и эгоистичен… Почему он не хотел, чтобы ты оставила ребенка? Категорически! Как он на тебя надавил, что бросит. А в конце концов что получилось?

– Да я люблю его! Я так никого не полюблю! – выкрикнула Женя, задыхаясь. – Я ему уже все простила. Без него у меня не будет никакой жизни!

– Глупости, еще какая будет жизнь, ты только потерпи, думай головой. Вспомни, как хорошо мы жили с тобой, душа в душу, и сейчас так будет, и никто нам не нужен…

Женя содрогнулась – нет, это не были слова утешения, бабушке действительно никто не был нужен подле внучки, которую она так ненормально, беззаветно любила. И ужас безысходности холодом полоснул Женю.