Рассеялась ночь, и настал день, похожий на покойника, зашевелившегося под белым саваном. Сейчас, в своем несусветном маршруте на пустыре, опоясавшем ее тело клешней каната, щупальцами спрута, который не выпустит отсюда, Женя так ясно увидела те первые месяцы своей горестной жизни – после разрыва с Костей. Она все еще бросалась на каждый телефонный звонок в коридоре, потом перестала…

Как-то вышла из дома, доплелась до табачного ларька, ноги в ботинках из искусственной кожи разъезжались на гололеде, и купила пачку «Фильтра» под целлофановой пленкой. Зашла за кубик табачной будки, спички гасли одна за другой, наконец получилось, и она, кашляя, затянулась сигаретой. Дома ей захотелось повторить, бабушка, гробя глаза, штопала, зашивала вручную какое-то носильное барахло. Почуяв непривычный ароматный дымок, она вскинулась в продавленном кресле, еще не веря.

– Ты что, закурила?

– Нет, я хлещу из горла водку! – с вызовом ответила Женя.

– И это не за горами! – Бабушка горестно махнула рукой, выронила цыганскую иглу с большим ушком. – Перестань, слышишь? У тебя будут желтые зубы, прокуренные легкие, ты еще совсем молодая.

– Ты сказала, что закурила после смерти деда, вот и во мне все умерло.

– Брось! Впереди у тебя большая интересная жизнь. Углубись в учебу, ты можешь получить хорошее образование, не все сводится к мужчинам, вспомни язык, пойди в английскую группу.

– Лучше закури, чем жужжать над ухом, – Женя протянула ей «Фильтр».

Бабушка опасливо вытащила сигарету, задымила на пару с внучкой.

– Какие вкусные, – сказала она как о конфете.

– А то! Не чета твоей вони.

С того дня она уже не поругивала Женю, а тихо ворчала, как старая добрая собака; церемонно, благодарно выкуривала одну-две сигареты, и становилось ясно, что не так уж она привязана к своему привычному «Северу», только многолетняя, беспардонная нужда вынуждала Надежду Николаевну тянуть жесткие желтоватые папиросы, курить сигареты для нее означало сорить деньгами. Иногда Женя для пущего шика щелкала перед ее носом бензиновой зажигалкой, купленной на последние деньги.

Довольно скоро Константин напомнил о себе денежным переводом. Женя в странной эйфории раскладывала на столе замурзанные бумажки, принесенные почтальоном, как будто это были те самые купюрки, что держал в руках Костя. Да… конечно, нет, но она сохранит, как засушенный цветок картонный корешок от перевода с его крупными уверенными буквами. «Что можно позволить себе на пятьдесят рублей? – сетовала, но подспудно, как-то нехорошо укоряла Надежда Николаевна. – Кошке на молочко. Ничего, – и она обрадовалась, что внучка впервые за месяц улыбнулась. – Ничего, на сигареты хватит».

– Что? Твой хахаль поматросил и бросил? – подковырнула Женю Надька.

Та еле сдержалась, чтоб не залепить ей по уху, сказала себе: терпи, терпи, теперь они тебя постоянно будут жрать без соли – есть повод. Какие же они все одинаковые! Костина Манюня, крыса бесхвостая, и в каждом забытом богом уголке, и в Москве одно и то же.

Выходя на улицу, она старалась не видеть теток с жабьими ртами, рассевшихся на скамейках, плыла в своих мыслях, будто видела зубцы града небесного Замоскворецкого. Углубляясь в извивы потаенных переулков, Женя горько кривила рот, усмехаясь своим мыслям, думала: прилетает ли Стешка к Косте на заметенный снегом карниз высокого эркера, гладит ли он ее перышки, отогревает под вельветом пижамы, кормит из ладони хлебом? Выходит, он любил Степаниду больше, чем ее, ни разу не прогнал.

Раз, направляясь к табачному киоску, она увидела молодого стройного мужчину в хорошем пальто и штиблетах. Она, конечно, не узнала в нем Ковалева-Корчагина из паровика, тарахтевшего на юг. Несколько часов в тамбуре за увлекательной беседой, и это ничем не кончилось, как она тогда сожалела. За сигаретами он вышел из новенькой машины, поставленной у здания суда, где после развода делил дочь с такой же молодой элегантной дамой.

Между тем разгоралась весна, словно пойманная разноцветными детскими стеклышками, капель беззастенчиво падала большими слитками на непокрытые людские головы, стучала дятлом по ожившим стволам; бульвары, вспененные бордюрами снега, пахли вызывающе резко, как духи, налитые в старый флакон. Утлая лодчонка Жениной жизни должна была захлебнуться, как дырявый ботинок в луже, но нет, выплыла серой уточкой, жадно глотала воздух, теплый, словно свежая выпечка.

Как-то в середине марта она забрела на Кузнецкий, почти бесцельно, как в юности, привлеченная плакатами в окнах; что была за выставка, она сейчас не помнила, да это и неважно. Да, графика прибалтийских художников, в черно-белых тонах, как пожилая дама с чашкой кофе. Она бегло прошла первый зал, ни на чем не остановив взгляд, а во втором – сразу у колонны увидела Костю с Людой, оживленно спорящих. На Люде были замшевые сапоги, наверно, сорокового размера, она ведь на машине, не замочит ног, но и это было абсолютно неважно. Костя заметил ее и большими шагами направился к Жене.

– Как поживаешь? – дежурно спросил с высоты своего роста.

Женя залилась румянцем.

– А ты? – выдавила из себя встречный вопрос.

Константин неловко молчал, потом спросил как бы невзначай:

– Тебе деньги еще нужны?

– Что? – Женя сразу не врубилась в смысл вопроса.

– Деньги, которые я тебе посылаю, – пояснил Костя.

– Нет, нет, – встрепенулась Женя, – я обойдусь. – Хотя за душой у нее не было ни гроша, пишущая машинка почти не выручала, а на бабушкину пенсию прожить было невозможно.

– Ну хорошо, – с минуту подумав, сказал Костя, окинув ее равнодушным взглядом, как неблизкую знакомую, попрощался.

Женя почти выбежала в раздевалку, потом на улицу под хлесткую капель. «Так вот из-за чего он меня прогнал, ясно… наверно, недалеко и свадьба. Тогда зачем все было? Со мной… чтоб подразнить, проверить Люду? Или что-то другое?» Нет, долгий роман с Людой не увенчался браком. Женя не знала, что Костя женится через пять лет, почувствовав «звонок», на своем враче, после первого инфаркта.