Как-то майским днем Виктор позвонил Жене.

– Ты ведь сейчас не загружена?

– Нет, контрольные сдала, на Масловке простой, работы нет.

– Есть небольшая работенка, только не здесь, у одного графика. Ты Костю Кетова не знаешь?

– Кетова? Нет.

– Константин Сергеевич, известный график. – Он стал что-то говорить о нем, как о старом приятеле. – Графику легко позировать, не то что живописцу – краски, масло нюхать. У него нет мастерской, в центре обитает, где живет, там и работает, карандаш, уголь, пустяки.

– Константин Сергеевич? – переспросила слегка заинтригованная Женя, – прямо, как Станиславский.

– Ну а я о чем? – подхватил Виктор. – Милейший человек. Записывай телефон и адрес, сейчас и позвони. Сегодня.

Ей ответил мягкий баритон, по нему трудно было определить возраст.

– А вы сегодня свободны? Адрес есть? Тогда приезжайте, буду ждать.

Женя надела свое уже слегка поношенное платье из тафты, а сверху салатовую ангорскую кофту, маленькие черные туфельки с пряжками. Взмахнула расческой по непокорным волосам.

– Ты куда это вырядилась? – подозрительно взглянула на нее бабушка.

– Так, к одному художнику, графику, – небрежно бросила внучка.

Женя вышла из метро «Кропоткинская» и быстро пошла вдоль бульвара. Облака над принаряженными зеленью, тающими в дневном мареве деревьями являли клочковатые образы то ли бумажной мишуры, то ли смятых листов, где потаенными чернилами проступало неочевидное, черновики и варианты. Как незаметно проталкиваются, пробираются в дни события, сокрушающие эти самые дни, а заодно и ночи, а кажется, что теплый запах льется из дверей булочной. Бульвар был пуст в это время, как морской пляж зимой, но только иллюзия, видение морского простора делает жизнь не сиюминутной, не бессмысленной.

Вот угол Сивцева Вражка, тот самый номер… семиэтажный громоздкий дом с бельведером и облупившимися львами у подъезда, русский модерн начала века. Она открыла тяжелую неподатливую дверь, и что-то кольнуло, зашевелилось предчувствием, застряло в памяти: зарешеченный медлительный лифт, выщербленная ступенька каменной лестницы – ничто со временем не исчезло, не поблекло. Она поднялась на четвертый этаж – на широченной площадке можно было танцевать, а между тем помещалось всего две квартиры, черный паучок звонка вдавился под ее пальцем. Ей открыл крупный мужчина в очках, наверное, лет сорока, выглядел он старше из-за сильной проседи, в синей ковбойке и домашних вельветовых брюках.

– Здравствуйте, вы ведь ко мне? – спросил он очевидное и, пропуская ее вперед, провел в вытянутую, не особенно светлую комнату с большим столом и чертежными лампами.

Константина Сергеевича никак нельзя было назвать красивым: широкое красноватое лицо, крупный, почти курносый нос, пухловатые губы, умные глаза в стеклах очков. Крепкая шея, выглядывающая в ворот ковбойки. Как говорится, ничего особенного, заметного с первого взгляда, но со второго… – бездна обаяния, или так показалось Жене, когда он, усадил ее напротив, еле поместившись в старинном гобеленовом кресле, и она продолжала его с волнением рассматривать.

– Константин, – чтобы нарушить неловкую паузу, представился он и протянул ей небольшую для его роста руку.

– Женя, Евгения Анатольевна, – церемонно сказала она, что-то дернуло ее назваться полным именем.

– Я думаю, можно Женя, – и он улыбнулся своей чудесной, великолепной улыбкой, осветившей все лицо. – Можно? – Он коснулся голубой сигаретной пачки. Женя удивилась, у нее никто не спрашивал разрешения, тогда это вообще было не принято, курили поголовно все. Запахло приятным ментоловым дымком. – Женя, – мягко заговорил Константин, – я вообще-то книжный график, – тут она заметила на полках «Одиссею капитана Блада», собрание сочинений Фенимора Купера, несколько томиков поэзии, – это, наверно, всё его оформление, – но сейчас мне заказали «Мифы древней Греции», тут нужна особая тонкая пластика, портрет, попозируешь мне немного?

Константин раздвинул малахитовые тюлевые шторы, усадил ее поближе к свету. Он разговаривал с ней, как со старой доброй знакомой, это несколько удивляло. Грифель быстро заскользил по картону, являя профиль кудрявой девушки с запрокинутой головой; рисунок получался вполне реалистическим, но стилизованным, на желтоватом листе Женя была похожа на молодую лисичку, сходство увеличивала виноградная кисть в чаше ладони. Видя мелькнувшую на ее губах улыбку, Константин оживился:

– Вот так сиди, так, древние греки были лукавы, двулики их боги, затеявшие долгую игру с людьми…

Женя вовсю смотрела на него, следила за скользящей по картону рукой с грифелем и явно видела, что Кетов бросал на нее не только профессиональные взгляды, чем-то она задела за живое, понравилась ему. Женя и не представляла, что во время сеансов можно обмениваться не односложными фразами, а говорить подробно и о многом. Константин держался с ней почти на равных, не ради вежливости, с интересом слушал о ее любимых художниках, книгах, о лекциях в МГУ. Наверно, не прошло академического часа, как были отложены уголь, ластик для растушевки, а сам рисунок в открытую папку.

– Ну как он тебе? – Об этом ее тоже никто не спрашивал, работа на то и работа, чего уж тут? Он не задавал вопросов, а она ему не рассказывала о Масловке, внутреннее чутье подсказывало ей, что этого не надо. – Что будем делать? – Константин внимательно, улыбаясь краешком губ, смотрел на нее.

Женя решила, что это перерыв и, видя притулившийся на втором, маленьком столике электрочайник, осмелела:

– Может, кофе попьем?

– Кофе у меня нет, чай кончился и вообще никакого угощения (как будто он должен!), поэтому я предлагаю пойти куда-нибудь поужинать, например в «Украину».

Женя растерялась. Тут только она заметила, что окно выходит не на Сивцев, а на высотное здание МИДа, значит, считай, рядом, через мост – вторая высотка.

– Я принимаю твое молчание как согласие. Тогда я переоденусь, это совсем быстро.

Константин зашел за ширму, закрывавшую часть шторы и красно-коричневый диван. Неловко Женя стояла посреди комнаты, потому что не могла сидеть, прислушивалась к легким кошачьим шорохам за ширмой. Почему она согласилась? Вопреки обыкновению придерживаться деловых отношений с художниками. А теперь между ней и Константином, с его шорохом за ширмой, возникают другие, какие-то близкие отношения. Кетов вышел, он был великолепен в сером костюме, сшитом, конечно, на заказ, в сияющей белизной рубашке и красивом галстуке в полоску.

– Эта моя обитель временная, – сказал он, словно извиняясь, и показал головой на потолок, – наверху идет ремонт, там у меня большая комната, есть станок для офортов, всё, всё. А здесь жила моя тетушка, она обменялась и будет на пятом этаже, рядом со мной.

«Странно, так говорят, когда хотят потом пригласить, или ей показалось?» Константин вытащил из ящичка стола, переложил в карман увесистый бумажник.

– Пойдем?

Переглядываясь, они спустились в зарешеченном лифте, как в диковинной клетке, вышли на разогретую майским солнцем улицу; старые арбатские липы, казалось, махали им подрезанными ветками. Они шли по Бородинскому мосту, Кетов слегка поддерживал Женю за локоть, ее макушка самую малость подымалась над его плечом. Он говорил о конструктивизме, об архитектуре начала века, в чем Женя была профаном («а еще хочу стать искусствоведом!» – со стыдом думала она). Великий Ле Корбюзье, оказывается, хотел покончить с этими кругами на воде, Садовым и Бульварным кольцами, как с безвкусицей, анахронизмом, проложить проспекты и магистрали, да только накось выкуси, пришлось бы рушить всё, не одну историю, целый пласт сознания.

– Облом получился, – сказал Константин, не то с сожалением, не то с радостью.

– А это хорошо или плохо? – нерешительно спросила Женя.

– Трудно сказать, – он пожал широкими плечами, – ты бы росла совсем в другом городе, без русского колорита, но, в любом случае, то, что предлагал Корбюзье или наш Татлин, авангардные дворцы, уж получше теперешних хрущоб. Зато дешево и сердито.

– Как много вы знаете, одну и ту же вещь вы видите, оцениваете с разных сторон, – не переставала восхищаться Женя.

– Да брось ты, – усмехнулся Кетов, – просто, я окончил Архитектурный, а вот стал графиком, так жизнь сложилась.

Женя не хотела выглядеть почемучкой, но спросила:

– Константин Сергеевич, как вы относитесь к высоткам? – Они подошли к зданию «Украины», похожему на бисквитный торт.

– Отрицательно отношусь, Женечка, Москве они ничего не дали, вбухана на них масса денег, вот и торчат стоеросовые, кичливые, среди всеобщей бедности. Ну, вперед, – и они вошли в прохладный помпезный вестибюль.

В полупустынном ресторане тихо играла музыка, сев за круглый столик с крахмальной скатертью, Кетов протянул ей скользящее в руках толстенное меню.

– Что мы закажем?

– На ваше усмотрение, Константин Сергеевич, – замахала руками Женя.

Остановились на жареном судаке «Орли» и салатах. Рыба оказалась очень вкусной, Женя поливала ее из маленького соусника майонезом, где зеленели крохотные пупырышки маринованных огурцов. Женя медленными глотками пила из бокала белое вино, а Константин подливал себе из графинчика водку. Она поедала его глазами и понимала, что он это замечает. Как вежлив и предупредителен был он, словно хотел исключить, сломать возрастные и всякие иные преграды между ними. Так не относятся к случайным знакомым, с волнением понимала Женя. Зал постепенно наполнялся приезжими, решившими просадить здесь свои командировочные, куркулями, богатыми пижонами, одетыми с иголочки; оркестр заиграл томное танго. Кетов поднялся со стула, церемонно пригласил ее, и они, покачиваясь, поплыли по залу. Танцевал он неважно, хоть и ритмично, вел ее тяжеловато, но что было до этого Жене! Она прижалась к серому пиджаку, стараясь расслышать за дробью ударника и призывными взрывами трубы, то ли саксофона, она не разобралась, его слова или угадать их по движению губ. Потом они вернулись за столик. Не болтливый, чуждый развязности Константин, кажется, не сказал ничего лишнего, но вечер – случился! Получился таким наполненным. Они станцевали еще один танец, тоже медленный, вино ударило Жене в голову, раскрасневшийся Константин допил свою водку.

Совсем стемнело, когда они вышли на улицу, теплый майский вечер обволакивал; россыпь звезд над их головами впечатляла маленьким фейерверком, и жизнь казалась донельзя прекрасной, какой еще никогда не бывала. Большой Медведицей, от которой разбегаются светящиеся медвежата. Словно если бы сейчас на пустыре, в этом саркофаге разбитых надежд, появились диковинные светоносные пальмы, с огромными, в человеческий рост птицами, непонятно как на них умещающимися. Женя не заметила, как они дошли до «Праги», до угла Арбата, тогда еще не называвшегося Старым, с троллейбусом номер два, который, прежде чем на него горделиво выплыть, обтекал островок суши с некрасивой булочной, украшенной тусклой вывеской.

– Называй меня просто Костя, – сказал он, легко касаясь ее плеч.

– Мне неудобно, Константин Сергеевич.

– А ты попробуй. – (Про себя-то она уже несколько часов его так называла.) – Я бы позвал, мы могли бы пойти ко мне, но у меня ночует мой двоюродный брат из Минска, он живописец, завтра уезжает.

«А почему я должна к нему идти на ночь глядя?» – шевельнулась, но улетучилась мысль.

– Давай встретимся завтра в семь часов на этом месте, а? – Женя кивнула как-то неуверенно. – Я буду ждать. – Он нежно поцеловал ее в щеку, как бы невзначай сплетенные руки расплелись. Оба медлили, словно хотели сказать друг другу еще что-то, прежде чем расстаться. – Так до завтра.

Константин зашел за угол, дважды обернувшись и помахав рукой, а Женя смотрела на него с другой стороны тротуара. Если существует левитация, то она почти парила над асфальтом, с трудом узнавая знакомые очертания – цветочный киоск, приближающийся вход в метро, старая станция «Арбатская» в форме ротонды. Вселенная ее души безмерно расширилась, и если верна Теория Большого взрыва, из горошины превратилась в нечто огромное, зыбкое. «Неужели наступит завтра?» – колотилось у нее в груди.

Вьющейся ночной бабочкой она пролетела к себе на Балчуг. Пролетарский дом, который она теперь видеть не могла, пропадал в темноте, засыпал рано, только где-то на верхнем этаже, под лампочкой, свисающей на шнуре, кто-то ругался, собачился, падали стулья. Бабушка, наглотавшись снотворных таблеток, ими обеспечивала ее Тамара, еле разлепила веки, хотела поднять с застиранной наволочки желтое лицо. «Как у тебя дела, Женечка?» – «Все хорошо, спи». Она потушила свет, зарылась в кушетку. Сна не было ни в одном глазу, хмель от цинандали рассеялся, но голова кружилась, как при качке, она вся была полна Костей, его губы совсем близко, мягкие слова, как Шива он махал из глубины ночи множеством рук, и Женя призналась себе, что тот, желанный герой еще подростковых снов, так похож на него повадкой, ростом, лицом, голосом, всем, всем. Загадкой. «Пусть это будет единожды, но только с ним, с ним», – думала она, засыпая под утро.

Видя, что она почти не прикоснулась к завтраку, захлебнулась глотком кофе, бабушка накинулась на нее с расспросами – в чем дело? что с ней происходит? Что она могла сказать? Познакомилась с необыкновенным человеком, его зовут Константин Сергеевич, да, как Станиславского, он художник-график, живет на Арбате, в Сивцевом Вражке, Женя старалась говорить монотонно, скупо, не глядя в лицо Надежде Николаевне, хотя слова рвались из нее, переполняли.

– Сколько ему лет?

– Наверно, сорок.

– Многовато, – проговорила бабушка и задымила. – Но ты, я вижу, так сильно увлечена им, не отпирайся: почему? Ведь вы едва знакомы. Сходили куда-то там поужинать, этого недостаточно, чтобы составить представление о человеке, ты не согласна?

– Нет! – горячо воскликнула Женя. – Он такой умный, обаятельный, воспитанный, так много знает… – Господи, какие казенные получаются слова, совсем чужие, зачем она их говорит?

– Но тебе это все, может быть, кажется, – Надежда Николаевна хотела погладить ее по плечу, но Женя отстранилась.

– Ничего не кажется! – выкрикнула. – Со мной никогда такого не было. – Она почувствовала, что бабушка только и ждала этого взрыва, надеясь, что она разоткровенничается. Вот фиг ей, зло подумала Женя.

– Скажу тебе только одно, – вздохнула Надежда Николаевна, – не теряй голову, пусть твой Константин не считает тебя дурочкой. Взвесь все разумом.

– Может, весы мне купишь, с такими маленькими гирьками? – запальчиво спросила Женя.

Да ей все равно, кем считает ее Костя, когда она каждую минуту думает только о нем и смотрит на часы, чтобы полседьмого выйти из дома, не приходить же ей первой! Жаль только принарядиться не во что, придется надеть черное с разводами платье, в котором он видел ее вчера, а кофту она не возьмет, уже совсем тепло. Открыв дверцу шкафа, она долго укладывала волосы перед зеркалом; чтобы выглядеть старше, подкрасила губы помадой – под выразительным взглядом бабушки.

– Я, может быть, не приду ночевать, – бросила невзначай, подхватив сумочку. И столько в ней было горячей решимости, что целый караул, кордон не удержал ее, она все равно прорвалась бы, расколошматила ставни или сделала что-нибудь с собой.

И Надежда Николаевна почувствовала это, лишь попросила:

– Ты хоть телефон его мне оставь.

– Зачем тебе?

Она пулей вылетела из комнаты в коридор. Хлопнула дверью, черный шелковый кот перебежал ей дорогу, но Женя не придала значения, она вся была решимость, как будто на плече – не сумочка, а стропы парашюта, а под ногами серо-голубая бездна. Константин ждал ее на углу около «Праги», он одет был проще, чем вчера, в темном пиджаке, она увидела его издали, на перекрестке, и чуть не попала под машину.

– Ты почему не смотришь по сторонам, – ласково пожурил он, – я уже хотел кинуться тебе навстречу.

Они сидели за столиком в «Праге», им принесли фирменные бутерброды с салями и ломтиком огурца, потом мясо в горшочках. Пили коктейль из ликера и сухого вина, ели мороженое. «Что же, он каждый раз будет приглашать меня поужинать?» – недоуменно-счастливо думала Женя.

– Костя, а как вы делаете иллюстрации к книгам? – имя уже легко слетало у нее с языка, она решила спросить что-нибудь умное, чтобы прервать поедание деликатесов.

– Тут нет общего правила, каждый раз это отдельный случай; когда мы читаем классику, мы видим любимых героев, Тома Сойера, например, капитана Немо, представляем их, а дальше дело техники, культуры, навыка, – охотно рассказывал Костя. – Мне полюбилась античность, времена фараонов, сфинксов; как древний бог Птах парю себе над пустыней, вижу все из поднебесья…

– Птах?

– Да, не только почитаемый, это был веселый, даже проказливый бог, – Константин мягко сжал ее руку, и Жене показалось, что он любит не какого-то пыльного, пусть и веселого бога, а ее.

Трапеза закончилась. Кетов расплатился, оставив на столе чаевые и ментоловый окурок в пепельнице, и они вышли на улицу. Женя знала, куда они идут, предчувствие волновало ее. Она скользила рядом с Костей по тротуару, словно под проводом высокого напряжения, мимо великолепных арбатских домов, как мимо выставленных на обозрение породистых животных с гладкой, ухоженной шерстью. Со стороны – они шли обычным шагом, держась за руки, а на самом деле неслись по Староконюшенному на Сивцев Вражек, к высокому дому с облупившимися львами и тяжелой дверью подъезда.

В клетке лифта, не размыкая объятий, плавно остановились на этаже. Повернулся ключ в Костиной двери. В густом сумраке, готовые к переезду, свернутые холсты, рамы, угловатые ночные предметы. Включив на столике старинную лампу с амурами, Костя спросил:

– Ты этого хочешь?

– Хочу, – бесстрашно выдохнула Женя.

Он нежно, медленно раздел ее, разделся сам, и она упала в теплый прибой на узкий диван за ширмой, его руки ласкали ее твердую грудь, маленькие гвоздики сосков; удваиваясь бликами на стене, губы не выпускали ее губы, глаза, шею; водопад его тела, перекрывая дыхание, уносил в стремнину, откуда нет возврата в мерзлоту реальной жизни, бьющейся о камни консервной банкой. Поэтому боль растворилась в океане счастья, чтоб никогда ей не забылась эта ночь, прожигая безутешность. Казалось, его скорее удивило, чем обрадовало, то, что у нее не было до него мужчин.

– Ты же позировала художникам, как могло это случиться? – сказал он, откидываясь на подушку, закуривая.

– Я ждала тебя. – Женя еле разлепила губы, возвращаясь в мглистую действительность.

– Ах ты, Брунгильда ненаглядная моя, Орлеанская дева! – Он снова прижал ее к груди, слабо покрытой волосами. – Открой шкаф, возьми там кое-что и сходи в ванную.

Но и эта, обнаруженная на полке спринцовка, явно принадлежащая другой женщине, такая мелочь, не смогла опустить ее на землю. То небывалое, что вошло, ворвалось в ее жизнь, было несопоставимо ни с чем, любовь – земное чувство, а Костя был для нее небожителем, Монбланом, Эверестом, которые – не отсюда, им лишь дозволено находиться на Земле на время, а потом все расплавится, превратится в хаос – не раз думала Женя. И пусть это будет их хаос, – она обняла Костю с некоторым тайным знанием о нем, которое решила оставить при себе. Их короткий сон был похож на забытье, Женя проснулась оттого, что его вытянутая рука, она лежала на ней лицом, шевельнулась и несильно обхватила ее голое плечо. Этого было достаточно, Женя стала целовать его пальцы, у своей щеки; половинка окна была открыта, заколыхались легкие занавески, в свете занимающегося дня стал виден угол мидовской высотки, накренившийся, как парус. Чужие ночные предметы – пыльный канделябр, фигурка Будды уже не пугали, стали узнаваемыми, обжитыми. Костя тоже открыл глаза, окаймленные светлыми ресницами, без очков они казались беспомощными, и если внутри неистовой любви может обитать еще одна, маленькая, Женя почувствовала неимоверный прилив нежности к этим близоруким, часто мигающим глазам. Константин все видел и понимал.

– Девочка моя дорогая, как же мне хорошо с тобой…

Белоснежье этого крупного тела подчинило, растворило ее плоть, обезличило душу, но с каждой минутой ей было все сладостней его чувствовать, нестись на легкой папирусной лодке в неведомую даль. Когда утро созрело и солнце залило комнату молочно-белым светом, Константин спросил:

– Что, будем вставать?

Было видно, что обоим этого не хотелось. Он облачился в свое домашнее, а Жене кинул махровый халат, в котором она утонула. Костя включил электрический чайник, принес масло и сыр из холодильника, он находился в коридоре, оттуда раздался телефонный звонок, Костя с кем-то недолго разговаривал.

– Звонила твоя бабушка, – он надел очки в светлой оправе.

Женя вздрогнула: «Значит, рыскала, как всегда, искала бумажку с номером».

– Она беспокоится.

Костя закурил. «Не намекает ли он, что мне пора уходить?» Просто невозможно было возвращаться в обычную жизнь с красными цветками поцелуев на шее, с волосами, взбитыми его пальцами.

– Я пойду, – сказала она нерешительно и отодвинула чашку.

– Я позвоню ближе к вечеру, – и, видя ее понурое лицо грустного кролика, крепко прижал к себе. – Что ты, девочка моя, все же хорошо, правда?

Она кивнула. «Он ведь не называет меня по имени. Может, ему не нравится?» В темном безлюдном коридоре он проводил ее до входной двери и снова поцеловал. Женя сбежала вниз своим ходом, не старушка же она? Она шла бульваром в зеленом пламени деревьев, размахивая сумочкой. «Позвонит ли? Мало ли что. Нельзя быть такой неуверенной в себе». Как нестерпимо без него, словно набекрень надеты вывески, не радует прохлада метро. Как невыносимо возвращаться к себе в трущобу, видеть всегда озабоченное лицо бабушки.

– Ну как ты? – накинулась на нее Надежда Николаевна с расспросами. – Это по-разному бывает, – произнесла со значением.

– Не приставай! Что за любопытство? – Женя отстранила ее. «Разве она мне подруга, чтобы делиться?»

– Если ты не понимаешь, что это не любопытство, – Надежда Николаевна брякнулась на стул. – Я всю ночь глаз не сомкнула, думала, гадала, как ты там…

– Но телефон нашла и вылезла, зачем, спрашивается, позвонила?

– Пусть твой Константин знает, что у тебя есть близкий человек, ты не какая-нибудь, чтобы провести с тобой ночку, это накладывает определенные обязательства.

– Ты, что, и это ему сказала? – не верила своим ушам Женя, какая она жалкая со своей пустяшной жизнью!

– Нет, конечно. У меня есть чувство такта, ты же знаешь.

– Не лезь не в свое дело! – С каждым мигом неприязнь к бабушке, к ее длинному несуразному языку становилась все острее.

– Зачем ты так? Напустилась на меня! – Надежда Николаевна чуть не плакала. – Похоже, не все у тебя благополучно.

– О-ши-баешься! – Женя ударила кулаком по столу. – Все замечательно, лучше не бывает!

Она слонялась из угла в угол, ложилась на кушетку лицом к окну, закрытому ставнями от солнца. «Нехорошо, накричала на старуху», – грызла ее совесть. Костя не звонил.

– Да у меня же сердце разрывается! На, покушай, – бабушка поставила перед ней тарелку с супом. – Ты бы делом занималась, у тебя контрольная и зачет на носу.

Контрольная всего одна, но разве она могла сейчас о ней думать? Костя позвонил в шесть, спрашивал, как она. Его виолончельный голос звучал спокойно, приветливо. «Созвонимся, не буду тебе мешать заниматься», – сказал на прощанье. «Как он может помешать?» Женя вздохнула и достала учебники. Московский лубок, семнадцатый век, вот о чем надо было состряпать работу. Лубок так лубок.

На следующий день Костя не позвонил. Почему? Чем он так занят? Одно утешение, подготовилась к зачету. Быстро, на всех парах, как курьерский поезд, летит время, осенью она уже будет на третьем курсе. В пять часов Женя, ничего не говоря бабушке, собралась и ушла из дома, ее лихорадило. Не помнила, как доехала до «Кропоткинской», покрутилась на бульваре, вышла на Арбатскую площадь, подошла к одному автомату – занято, вошла во второй. «А, будь что будет!» Он сам подошел к телефону.

– Костя, здравствуй, – ее звонкий голос то взвивался вверх, то падал в пропасть. – Ты что делаешь?

– Сижу, работаю, перышком царапаю.

– А я тебе с Арбата звоню… – прозрачнее сказать было нельзя.

В трубке образовалась ямка паузы.

– Гуляешь? Погода хорошая.

– Нет, заходила к однокурснице, – соврала Женя.

– Слышишь? Приходи ко мне завтра, где-то в полвосьмого, идет?

– Идет. – Разговор сам собой завершился, и Женя не выдержала: – Помнишь, как у Есенина: «Предназначенное расставанье означает встречу впереди»?

– Помилуй господь! О каком расставанье ты щебечешь? Это же Есенин о смерти написал.

– А я не поняла.

– Не шути такими вещами, мы будем жить долго. – На этот раз воронка памяти была шире.

– Ты не сердишься на меня? – некстати спросила Женя.

– Конечно, нет, глупыш. Так я завтра тебя жду.

Жене ничего не оставалось, как попрощаться и положить трубку. «Зачем я о смерти? Неловко вышло. Как он сказал? Будем жить долго. Интересно, вместе или каждый по отдельности?» Она пока еще совершенно не задумывалась о таком. В порыве волнительных чувств Женя рассказала о своем звонке бабушке, сказала о Есенине.

– Никакой выдержки! – корила ее Надежда Николаевна. – Женщина должна ходить с высоко поднятой головой, зачем звонить первой? Надо уметь ждать.

– Но он же вчера мне сам звонил! – не сдавалась Женя.

– Не валяй дурака, все ты прекрасно поняла, что я хотела сказать.

Да, она поняла. На другой день Женя поднялась в лифте, позвонила в Костину дверь, даже у воздуха в его подъезде был особый запах старинной книги, все оставалось загадкой – ее новое существование, маятник, подвешенный на тонкой нитке. Костя, облаченный в полосатый джемпер, тепло пахнущий его крупным телом, Женя уже начинала привыкать к его габаритам, казалось, был ей рад. В искренности Женя не могла усомниться, он обнял ее и долго не отпускал.

– Пойдем, прогуляемся, а то я засиделся, – сказал он.

Они вышли в Сивцев, желто-красная радуга Садами Семирамиды повисла над бульваром, жаркое восточное сияние поглотило капли короткого дождя. На каменной тумбе, арбатский персонаж, сидел кот в черном фраке с муаровой бабочкой на манишке, казалось, он подберет прутик, поднимется на задние лапы и начнет дирижировать невидимым оркестром. Костя улыбнулся: «Вот бы нарисовать», взял на руки умницу-кота, – было видно, что отношения у него с животными добрые и доверительные, котяра во фраке капризно мяукнул, он, похоже, выпрыгнул из окна, – и обратно поставил на тумбу. Женя весело смеялась, любая мелочь в Косте ее восхищала. После, обнявшись, они заскользили по переулку в закатных лучах. Наступили легкие прозрачные сумерки, подчеркивающие каждую деталь; потому что когда они пойдут обратно, все окутает вязкая вишневая темнота, в которой все тонет и притягивает, влекущая, жадная, уже летняя. Зашли в Смоленский гастроном, Костя взял оранжево-золотистую то ли водку, то ли настойку, батон, сыр, без которого он не мог жить, потом завернули в магазин «Консервы», где купили томатный сок, баночку помидоров, желтоватые яблоки и маринованный перец. Дома Костя разложил скатерть-самобранку – яркую клеенку, извлек из низкого серванта квадратные чешские бокалы, а из холодильника принес формочку со льдом.

– Это зачем? – удивилась Женя.

– Сейчас увидишь. – Он бросил кубики в янтарную жидкость.

Оказалось, очень даже вкусно, когда немного крепкого со льдом. Это был их третий вечер, и Женя запомнила, как переливалась, светилась подсолнухом жидкость в бокалах, сладкий запах яблок. Ее теперь не удручал угол высотки, торчащий из овального окна; замечательная комната, несмотря на скученность предметов, не казалась тесной, маленькая люстра под высоким потолком чуть заметно покачивала хрустальной лапшой. «Можно ведь жить красиво, необыкновенно, как в музее, – с тоской думала Женя. – Прочему у меня и в помине ничего такого не было?»

– О чем ты думаешь? – Она пожала плечами. – Давай чокнемся за нас!

Женя отпила пахучую настойку, закусила карминовым перцем.

– Да, это мой мир, Же-е-ня, – Костя протяжно произнес ее имя, затягиваясь ароматным ментолом. – Сюда, то есть в ту комнату, – он показал рукой на потолок, – я вернулся в пятьдесят четвертом, после Джезказгана, из лагеря.

– Как сказал? Джезказгана? Я там, недалеко, жила в детстве, в эвакуации.

– Но для меня детством там и не пахло, зэк он всегда зэк. Отца расстреляли в тридцать седьмом, но этим сукам показалось мало, добрались и до сына. – Он помрачнел, захотел переменить тему. Зажег канделябр.

– Ты хочешь мне сделать приятное, или я тебе нравлюсь? – почти кокетливо спросила Женя.

– Разве одно исключает другое? – Он приблизил к ее лицу массивный подсвечник, бережно взял за подбородок. – Какое у тебя тонкое, акварельное лицо, как рисунок Хокусая.

Что-то мелькнуло у нее в памяти.

– Это который – рыбки? Да, великий японец. Он рисовал и портреты на рисовой бумаге, макал кисточку в тушь. А ты так можешь? – наивно спросила Женя.

– Конечно, нет.

– Подучись, попробуй.

Костя усмехнулся.

– Поздно учиться. С этим рождаются, Женька, гениальность не возьмешь напрокат.

– А в чем гениальность Хокусая? – не отставала Женя, ей хотелось, чтоб ее Костя был не хуже.

– В зрении, в линии, во всем. Он породил школу учеников, но так никто не смог. Подражатели.

Наступила их вторая ночь, влажная, горячая, как пламя потрескивающих свечей, струйки стеарина превращались в узоры, узелки. Сейчас Женя не помнила, о чем они говорили в свою вторую ночь, как и во многие другие. Нежные, любовные слова улетучиваются, как пары эфира, оставляя томительный солоноватый привкус, человечество не изобретательно по части постельных слов, а наш язык не особенно к ним приспособлен, глуповат по этой части. К бабушке Женя приходила в растрепанных чувствах, которые ее переполняли, и она не могла молчать.

– Знаешь, – говорила, захлебываясь от восхищения, стараясь не глядеть в ее строгие, грустные глаза, – Костя пьет водку со льдом, так вкусно!

– Он и тебя к водке приучает?

– Ну что ты, бабуля, совсем немного, да это и не водка, а настойка, «Юбилейная» называется.

– Ну-ну, все начинают понемногу.

Они встречались с Костей почти ежедневно, устраивали маленькие пирушки, шатались по Арбату. Завернув на Большую Молчановку, к зеленоватому зданию «Грауэрмана», Костя весело сказал: «Вот здесь я родился, появился на свет божий, как и многие, многие мои знакомые». Он сводил ее в Дом кино, где они с интересом посмотрели «Последний дюйм», тогда этот фильм произвел впечатление на фоне киношной серости. Женя познакомилась с его двоюродным братом Валентином, который был моложе Кости на девять лет. Оказывается, он приехал в Москву жениться, и что-то кольнуло у Жени под сердцем.

Еще через неделю Константин позвонил и сказал как бы невзначай: «Сегодня приходи ко мне пораньше, подымайся на пятый и звони в одиннадцатую квартиру, я переехал. К себе в комнату». С замирающей душой Женя поднялась в лифте и позвонила в предчувствии какого-то нового волшебства, ведь иначе не могло быть. Довольный Костя, широко улыбаясь, провел ее по перешейку коридора, он принарядился, даже галстук был завязан поверх рубашки. Женя заметила, что квартира не безлюдна, как та, внизу. Невзрачная тетка прошмыгнула тенью на кухню. Они, вездесущие, всюду. Женя вошла в огромную светлую комнату с лепным потолком; на дубовом натертом паркете стоял немецкий шкаф «Хельга», в нише виднелась старинная уютная колымага – кровать с резной спинкой, с хрустящими крахмальными простынями из прачечной, а прямо перед Женей стояло пианино.

– Мама была аккомпаниатором в Москонцерте, – пояснил Костя, поймав ее взгляд, и вздохнул: – Уже год как ее нет.

Над пианино, с тем самым неуклюжим канделябром, висел портрет красивой женщины с прямым пробором в темных волосах. Из перевезенного добра Женя заметила ломберный столик в эркере, кожаное кресло и, конечно, Костины работы – акварели, эстампы, еще не развешанные, выстроившиеся вдоль стены.

– Нравится? – победно спросил Костя. – Не то что в той норе.

– Но и там было неплохо, – мечтательно проговорила Женя.

– На чей вкус как. Пойдем знакомиться с моей тетушкой.

Он приобнял Женю за талию, они вышли в коридор, и он без стука открыл дверь наискосок, видно, там их ждали. Среди множества книжных полок, как продолжение их, неотъемлемая часть, в кресле красного дерева сидела очень худая старуха, несмотря на погожий день, в шерстяном платье; ее черные с проседью волосы, как и у младшей сестры на портрете, были разделены на прямой пробор. Она легко поднялась с кресла, поздоровалась трескучим голосом, протянула Жене сухую руку в серебряных перстнях.

– Зоя Ильинична, – проговорила не то чтобы неприветливо, но без тени улыбки.

А Костя улыбался во весь рот.

– Вот Женя, прошу любить и жаловать.

Легкий холодок пробежал у нее по спине, она почувствовала, что с любовью будет туговато. И тут же перед глазами всплыли лица ее незабвенных тетушек – Веры и Оли. Теперь ей часто казалось, протянули бы они еще, не покинули этот мир, ее жизнь могла бы сложиться по-другому.

– Какая вы молоденькая, – произнесла Зоя Ильинична, пристально рассматривая ее, словно нанимала горничную.

– Ничего, постареет, – неудачно пошутил Костя.

– Вы живете с родителями?

– Да… с бабушкой, – выдавила Женя.

Обменялись несколькими незначащими фразами, разговор не клеился.

– Не бери в голову, – сказал Константин, когда они вышли в коридор. – Мы живем отдельным коштом, после смерти мамы у Зои домработница.

– Это ж дорого стоит, – удивилась Женя, – ведь домработниц имеют только богатые люди.

– Какая же Зоя богатая, всю жизнь библиографом проработала, давно на пенсии, я ей помогаю, конечно. Смотри, у меня для тебя сюрприз, – и вытащил из кармана синенькие бумажки. – Мы сегодня идем в театр, я достал билеты в «Современник».

Женя запрыгала от радости.

– А что будем смотреть? Какой спектакль?

– «Голого короля», конечно! Его поначалу не разрешали.

– Почему?

– По кочану. Потому что Шварц.

У театра стояла густая толпа, все спрашивали лишний билет. Женя, держа Костю под руку, победно пробиралась туда, где пестрели яркие афиши. Просуновшись через толковище скопление театралов, они прошли в уютный зрительный зал, полный тем особым тихим гомоном, который предваряет действо. Они уселись на удобные места в передних рядах партера. Заиграла веселая музыка в оркестровой яме. Все, лукаво-напряженно улыбаясь, настроились увидеть не просто смешную комедию, а штучку с подтекстом, которыми славились пьесы Шварца, ведь в них была припасена фига в кармане. И потому, когда на сцене произносились «коронки», фразочки, вроде: «Вы можете посадить меня в тюрьму за то, что рублю правду-матку, но я по-стариковски, со всей откровенностью скажу вам: “Вы гений, ваше величество”» – зал ликовал, расцветая собственным весельем.

– Смотри на сцену, где ты такое увидишь? – нестрого журил Костя, поглаживая Женину руку, а она украдкой взглядывала на него, и нельзя сказать, чтобы ему это было неприятно.

Возвращались из театра еще засветло, и легкая белая кисея над домами чем-то напоминала ленинградскую белую ночь.

– Тебе понравилось? Лихо они играли, – сказал Костя, закуривая свой неизменный ментол.

– Еще бы! – соглашалась, вторила ему Женя, хотя половину спектакля она таращилась на Константина. – А как играли хорошо, все до одного!

– Это знаменитая постановка, – соглашался Костя, – выдыхая облачко холодновато-сладкого дыма.

– Константин Сергеевич, а вы бы взяли их в свой театр?

– Непременно, – Костя засмеялся, хотел подхватить предложенную игру, но Женя на этом иссякла.

Их впускал в свои пределы обособленный мир арбатских переулков, уже не чуждых Жене, но по-прежнему укутанных загадочным флером. Она никогда не видела здесь громоздких похоронных автобусов, словно люди – не умирали, а куда-то отходили, чтобы неизменно вернуться, прижиться хотя бы в памяти. А дома их ждал свой театр: сцена большущей комнаты с нарядной люстрой, шкафы и шкафчики, предметы жизни, перемешанные с картинами, книгами, еще не обжитая Женей старинная постель, похожая на ковчег; здесь можно играть свою особую пьесу, где пролог сцеплен с финалом, но кто помышляет об эпилоге, когда под звуки фанфар только взвивается занавес? На следующее утро Женя блаженно-испуганно проснулась – где она? Как всегда неохотно стала собираться домой. Константин отставил недопитую чашку с кофе, внезапно сказал:

– Не уходи. Оставайся у меня, пусть отныне это будет и твой дом.

Женя решила, что она ослышалась: «Что он такое говорит? Ее бы вполне устроило просто приходить к нему, встречаться. Неужели… неужели сбывается самое потаенное, смелое ее желание?» Она вскинула испуганные оленьи глаза на Костю.

– Что ты, девочка моя, не плачь. – Он размашисто подошел к ней, носовым платком, пахнущим хорошим мужским одеколоном, вытер ей слезы. – Все будет хорошо. Я хочу, чтобы мы жили вместе, а ты хочешь?

Женя часто-часто закивала головой. Сердце разрывалось от переполняющих ее чувств. Никогда потом она не любила Костю так сильно, как в эту минуту. Если то, что было до сих пор, являло собой необъятную радость, то теперь она была счастлива. Наверное, еще и потому, что захлопнулась та страница ее жизни, Масловка.

– Костя, любимый мой, но ведь я сейчас ничего не зарабатываю, – робко вставила она словцо. – Как мы будем?

– Не говори глупостей, – шутливо обиделся он, – как-нибудь уж я тебя прокормлю, заканчивай спокойно учебу. – Ему хотелось сознаться, что работает волшебником. – Собери свои вещи, что тебе необходимо.

– Всего одна сумка наберется, – с готовностью сказала Женя, все еще боясь, что он раздумает.

– Зачем тебе тащить самой, у меня есть дружок с машиной, Равиль Юршов, приедем и заберем твое богатство, погляжу на твою бабушку.

«Как на собаку или кошку», – мелькнуло в голове, но эйфория захлестывала ее, как теплая морская волна.

Она распахнула дверь, вприпрыжку вбежала к Надежде Николаевне, в комнату, которая теперь будет только бабушкиной, хватит, надышалась сыростью!

– Бабуля, я переезжаю к Косте, он хочет, чтоб мы жили вместе.

Бабушка сидела за столом и занималась таким скучным делом – перебирала не то фасоль, не то гречневую крупу, Женя на радостях не разобрала. От ее бурного сообщения очки в роговой оправе полезли на лоб.

– А не порешь ли ты, как всегда, горячку, вы только месяц как познакомились?

Женя не слушала ее, она включила приемник, чтобы поймать созвучную ее настроению веселую музыку. Но бравурную советскую песню заглушила Тамара, заночевавшая в Москве, вылетевшая черной птицей из своей комнатухи.

– Содержанка! – крикнула, распаляя себя, не удосужившись закрыть дверь в коридор – чтоб соседи слышали.

– Заткнись, – незло попросила Женя.

А бабушка предъявила, можно сказать, ультиматум:

– Держи рот на замке, когда Костя с товарищем приедет, не то башку снесу, слышишь?

– Пусть не ломает мне жизнь! – воскликнула Женя, – и с показным смирением взглянула на бабушку: – Ну пусть ее не будет. Сделай так!

На следующий день бежевая «Победа» вкатила во двор с набережной, вызвав охи да ахи бесформенных теток, рассевшихся на скамейках, словно караулящих свое исподнее и постельное на жестких веревках. Хлопнув дверцей машины, вместе с Костей вышел Равиль Юршов, его институтский товарищ, московский татарин, рыжеватый, тоже в очках. «Под себя ли он подбирает очкариков?» – подумала принаряженная в пеструю блузку Женя, гордо выходя им навстречу. Равиль жеманно пожал ей руку, одни пальцы, только что не поцеловал, а Костя со смешком сказал:

– Ну, ну, окоротись.

«Конечно, гордиться было нечем, сермяжное убожество их двора больно ударяло», – думала Женя, а гостям еще предстояло увидеть почти деревенский коридор на первом этаже, с мрачным проемом кухни и две их комнатенки с выгородкой, похожей на плохо пришитый рукав. Седоволосая, аккуратно постриженная в кружок, Надежда Николаевна, такая худая, что, казалось, выпрыгивала из своего извечного шерстяного платья, украшенного янтарным сердечком брошки, старалась как могла. Все это смахивало на «Бесприданницу» Островского. На столе стоял еще теплый ее фирменный пирог с капустой, фаянсовая салатница с винегретом, горка хлеба и калачи в пластмассовой хлебнице. Разномастные бокалы. Женя вдруг увидела иными глазами эти чучела жизни, с которыми пообвыклась, и помидорная краска залила ее щеки и шею. А бабушка, за колченогим столом – хоть бы хны! Весь ее вид, сморщенное личико в увесистых очках словно говорило: не одни мы такие. Главное, чтобы душа не была пустой, как осенний лес. От душевной полноты она ласково, но с достоинством улыбалась, резала пирог, разливала наливку, выставляла не вязавшиеся со всем остальным тяжелые подстаканники, нарезала привезенный торт. Легкая, даже грациозная, несмотря на сутулость, скользила между двумя гостями, выговаривая как собственное извинение:

– Я ведь ее одна воспитывала, что ты странно смотришь, Женя, что тут стыдного? Бывают матери-одиночки, а я бабушка-одиночка. Мало ли что? Вышло так. – И дальше уважительно: – Вы, наверное, понимаете, Константин Сергеевич, как Женя мне дорога, вы уж не обижайте ее, постарайтесь понять…

– Что вы, Надежда Николаевна, и волосок не упадет с ее головы, – заверил Костя.

Но разговор не клеился, Жене было стыдно за бабушку. Попив чая с засахаренной смородиной, все поднялись. Равиль по-шоферски вынес нехитрый Женин скарб. На лице Надежды Николаевны застыло недоумение, что долгого разговора не получилось. Что она за торт подарила внучку не жениху и не мужу, не поймешь кому! Все три соседки – Надька с тазом в руке, подслеповатая, а на самом деле зоркая Клавдия и задрыга Тая, прибежавшая из ЖЭКа пообедать, как почетный караул, выстроились, каждая у своей двери, да так и застыли с полуоткрытыми ртами, только разбитная Тая подмигнула и сделала рукой под козырек. Когда они вернулись на Сивцев Вражек, Женины платьишки заняли всего две вешалки в шкафу, белье и того меньше, всего одну полку, а Костя сварил дымящийся кофе. Женя, положив ладонь на его широкую кисть, спросила как ни в чем не бывало:

– Как тебе моя бабушка? – Ей не терпелось узнать, какое впечатление на него произвело все увиденное.

Но Константин был немногословен, вольготно расположился в кресле и затянулся сигаретой.

– Ты для нее значишь очень многое, твоя бабушка, по ней видно, столько пережила в жизни, – он задумчиво затянулся, – как, впрочем, и все их поколение, – Костя говорил, растягивая слова, медленно, со значением.

– Да, да, – горячо подхватила Женя, она снова любила его так сильно, безмерно, что дыхание распирало грудь. – Ей было тридцать лет, когда умер дед от операции аппендицита, они были очень идейными, знаешь… рабочие кружки, увлекались революцией.

– Вот и доувлекались, полстраны в лагерях, а вторая на войне полегла.

– Но они же не знали, бабушка написала такие замечательные записки, там про их с дедом любовь… – Женя видела, что ее сбивчивые слова повисают в воздухе.

Костя потемнел лицом, но, к чести, никак не высказался – об их раздрае, никудышном жилье, ни в какие ворота не лезущей жизни. Смолчал, и Женя оценила это. Костя приучил ее подолгу спать, чего не могут себе позволить простые трудовые люди, и с подушки она наблюдала за его спящим полнокровным лицом с выпуклыми веками в светлых ресницах и мягкими распустившимися губами, потом тихо, мышкой выпрыгивала из постели, одевалась, любовалась его аккуратным, массивным затылком в завитках волос и маленькой прогалинкой между ними, она не представляла, не задумывалась, что кожаная латка на темени расширится, переползет на лоб, и от курчавых с проседью волос останутся тонкие некрасивые пряди. Женя любила смотреть, как он работает, как гроздь руки с грифелем или карандашом скользит по бумаге, и он как бы в стихии игры заглядывает сразу в несколько книг, словно режиссируя сам себя, свою пьесу, готовый на любой эксперимент. Странным было только то, что следствием этого замаха, бесстрашия, трудолюбивой устремленности были удобоваримые, спокойные, реалистичные иллюстрации, в основном к классике. Кетов пробился к таким выгодам жизни, заказам, где одна композиция перетекала, переходила в другую, не отличаясь полетом фантазии. Женя не могла тогда трезво оценить это, ее в Косте восхищало все, рождая бездумную преданность, пускающую корни вглубь, опутывающую множеством лиан.

В первые же дни их совместной жизни обнаружилась полная неприспособленность Жени к быту, к роли хозяйки. Это выглядело жалко и смешно, ее нелепые потуги, кофе из турочки с неизменно убегал на плите под змеиным взглядом толстой пролетарки, работницы с «Красного Октября» Макаровны, Макарьихи, как окрестила ее Женя; вместо того чтобы поздороваться, она что-то бормотала себе под нос. Плиту приходилось замывать огрызком полотенца, пролившаяся густая пена жгла пальцы, Женя нервничала, яйца почему-то не разбивались над разогретой сковородкой.

– Но где же яичница? – заспанный Костя в развалку вошел в кухню. – Ты что, не можешь разбить? Поперек бей! – изумился он.

Вторая блеклая немолодая соседка, прыснула злым смехом. Все воскресное утро Женя, выходя из комнаты, слышала их шу-шу-шу в кармане коридора: «Нинка-то с четвертого мне все как есть сказала – она пришла к нему и осталась. Что, не веришь? Запросто с ним улеглась, такая сука. А наш мо́лодец варежку и разинул». Ох, Арбат, гоношиться в голос здесь было не принято, весь яд, всю гниль затаивали в обтреханной муфте души, к тому же имелась причина: всегда всплывающая, никогда не тонущая зависть – ровесница Жени, дочка Макарьихи, девица с мелкими глазками и носом пистолетом, она вечно присыпала и мазала свое бугристое лицо и не удостаивалась благосклонного взгляда не только Кости, но и простых ребят. Женя надувала губы: «Костя, я вижу, они будут меня травить». – «Вот когда будут…» – отмахивался он, не желая отрываться от работы. «Костя, поговори с ними», – обиженно настаивала Женя. – «Почему я должен вмешиваться в женские склоки? – Он повернулся к ней в кресле. Впервые за эти полтора месяца она прочитала на его лице недовольство. – Если ты не умеешь постоять за себя, хорошо, я поговорю».

Еще через несколько дней, довольно складывая очередные иллюстрации в папку, сказал:

– Женек, сегодня мы идем в гости, моя тетка Адель приглашает нас на обед.

– «Играй, Адель, не знай печали; Хариты, Лель тебя венчали…» – пропела Пушкина Женя. «Значит, у него есть еще одна тетка».

– Адель моя младшенькая, – весело говорил Константин как о дочери и шутливо продолжал: – Не пугайся, больше у меня теток нет.

– «И колыбель твою качали…» – распевала Женя по дороге к метро. Костя посерьезнел.

– Адель, так же как и Зоя, тогда она еще не была больной, о матери я уже не говорю, что могли, делали, чтоб вызволить меня из лагеря, а потом облегчить жизнь на поселении, практически у меня три мамы, – он вздохнул, – и я их всех всегда любил. Адель – терапевт, очень хороший, она вдова и до сих пор работает, – скороговоркой говорил он, шагая вместе с Женей по Колхозной[13].

Она слушала его рассеянно, вот здесь когда ей было восемь лет… и она ощутила, что ничего вокруг не существует, ни домов, ни площади… Сказать? Но она промолчала. Тетка Адель жила в большом старинном доме, во дворе кинотеатра «Форум», в глубине. Костя сообщил, что у нее отдельная двухкомнатная квартира.

На их звонок дверь открыла приветливая коротышка с ручками-колбасками в кружевных рукавах шелкового платья. Она похожа на Костю, но крупные черты, смотрящиеся на мужском лице, не красили Костину тетку – курносый нос, выдающиеся скулы в мелких морщинах; у нее были черненные краской брови, наманикюренные пальчики, со старшей сестрой никакого сходства, только дуля пучка. Очень живая, разговорчивая, даже суетливая, она с порога кинулась обниматься, дотянулась с поцелуем до Кости, потом чмокнула Женю.

– Проходите, мои дорогие, – и сразу на «ты»: зови меня тетей Адой.

Пружина внутри Жени разжалась – с ней будет легко и просто, не то что с Зоей. Из кухни в гостиную неслись такие неимоверные запахи – то ли утки с яблоками, которую Женя пробовала раз в жизни, то ли запеченной свинины. В большой гостиной с бархатными портьерами, среди ореховой мебели, было тепло и уютно. На стенах развешаны фотографии приятного мужчины средних лет.

– Это мой муж Петр Иванович, он был артистом Малого театра, рано ушел…

«Из театра или умер?» – подумала Женя. Адель с гордостью повторила про театр несколько раз за вечер. Стол являл собой произведение искусства: на пурпурной скатерти громоздились бутылки и салаты, фрукты в хрустальной вазе.

– Кушай, моя дорогая, – Адель положила на тарелку Жене целую маленькую птичку с румяной корочкой, – это куропатка.

Костя налил себе холодной водочки, а дамам десертного. Женя ела, вытирала губы крахмальной салфеткой, боясь перепутать ножички и вилки – что чем есть, и думала: почему люди из этой среды так любят общаться за столом, прямо прилив сил, бодрость чувствуют? От полного кармана или из-за гостеприимства, любви к друзьям, родственникам? И праздника им не надо, чтобы расщедриться. Сколько она потратила времени, чтобы все это настряпать, а когда читать книжку, слушать музыку? Ада стала расспрашивать про МГУ, про учебу на истфаке.

– У нас на третьем курсе началась специализация, я же на искусствоведении.

– И чем увлекаешься?

– Сейчас занимаюсь древним Египтом, раньше мне казалось, что мумии они и есть мумии, мертвечина, раскрашенные боги, а теперь… когда я углубилась во все это, я понимаю: они страшные и живые; их боги через тысячелетия пронесли такое знание о людях, о жизни вообще.

– Какое знание? – робко спросила Ада.

– Что времени как такового нет, оно, пожалуй, иное, то есть оно притаилось в их статуях, гробницах и живет. Недаром фараоны умели предсказывать будущее, общались с верховным богом Осирисом…

Лицо Ады стало скучным. Костя задумчиво курил, поглядывая на Женю. Образовалась неловкая пауза.

– Вот что, – скомандовала Ада самой себе, – я сейчас принесу десерт.

– Куда его еще? И так юбка трещит по швам.

– Ешь, ешь, коли дают, – он хлопнул Женю по заднице, когда Ада вышла из комнаты. – Набирайся калорий, а то как бледная немочь.

Десерт представлял собой залитые сиропом фрукты и крохотные, с мизинец, пирожные.

– Неужели сами испекли, это же ювелирная работа?

– А кто же? – Раскрасневшаяся Ада положила кремовые куколки в коробку из-под конфет, им с собой.

Рассматривая в прихожей фото из театральных спектаклей, Женя краем уха слышала, как Адель говорила Косте: «Хорошая девочка, странная немного, но это ничего, ты за нее держись».

– Я слыхала, – сказала Женя Косте на лестнице, – что она сказала. Я – странная, говорю, что меня занимает, а не разную чепуху.

– Не думай об этом. Надо за столом вести светскую беседу, чтобы всем было интересно. Ведь о серьезном никто не слушает.

– А ее муж правда был актером в Малом театре?

– Да, на третьих ролях. – Константин бросил в урну окурок, они вошли в метро.

Всю короткую дорогу до Сивцева Женя напряженно думала, зачем Костя ее познакомил, привел к тетке, – похвастать, какая у него молодая, необыкновенная подруга, или показать, что небо и земля его родственники и ее бабушка, то убожество, из которого он ее вытащил? Небо в жареных куропатках, как в алмазах, – зло закипало в ней, он не знал Веру и Олю, тогда бы он по-другому запел. А может, она все это наворачивает, подумаешь, сходили в гости. Толком она не понимала. В конце недели Костя объявил, что в субботу он устраивает новоселье.

– Ты совсем отдаляешься от меня, – сетовала Надежда Николаевна, когда Женя забиралась к себе в халупу, в нутро шестнадцатиметрового квадрата, пропахшего пылью и табаком рабочих окраин. – Разве я не права? – Она всегда нуждалась в подтверждении своих слов. – Заглядываешь в свободную минутку, приходишь для проформы, а ведь я всю себя отдала тебе без остатка, ты из меня душу вынула.

Жене было тягостно слушать подобные излияния, наверное, бабушка то же самое говорила Тамаре, когда та была в ее возрасте. Пристыженная своей хозяйственной беспомощностью, она сердито спрашивала Надежду Николаевну:

– Почему ты не научила меня самому необходимому – варить суп, готовить обеды, ужины?

– Я думала, само сложится, жизнь научит. Ведь молодость дается один раз, надо прожить ее ярко, интересно…

Растерянно она шла с Женей на кухню, стряпала при ней свои невыносимые картофельные зразы с мясом; его надо было отварить, измельчить мясорубкой в гусеницы фарша. «Тьфу! Неужели такой гадостью она будет потчевать Костю? Как-нибудь все образуется, к черту уроки кулинарии».

С утра в субботу в его просторной комнате, словно сотворенной из невидимых конструкций, спиралей и завитушек света, воцарилось радостное беспокойство. Костя, вдев ногу в ремень щетки, не без удовольствия вощил паркет коричневой мастикой с легким еловым запахом. Потом он долго мылся в душе, облачился в хрустящую белую сорочку и нарядные брюки, завязал большим узлом галстук: «Могла бы научиться», – бросил он Жене. Гости тогда не переобувались в тапочки, только вытирали ноги, после их ухода полагалось снова полировать пол. Зоина домработница расставляла на скатерти перемытый сверкающий фарфор, на коммунальной кухне стояли салаты, сельдь под шубой. Женя, как школьница в белом переднике, путалась у нее под ногами.

– Как у вас вкусно пахнет, – подлетела к кухонному столу Беруша, так прозванная за свое обыкновение незаметно схватить с блюда что-нибудь вкусненькое.

Жене так и хотелось шлепнуть ее по вороватой ручонке, но понимала, что она не в праве, приблуда по-ихнему, в красном коротком платьице, словно пионерский флажок, зацепившийся краем за угол мидовской высотки, а другим – за черный ход, через который с регулярностью выносит помойное ведро Костя. А между тем явилась с корзиной снеди говорливая Адель, завитая, припудренная, с жемчужной брошью на платье из крепа. Птичьей лапкой, что-то пробормотав, переставила маринованные грибочки, похожие на гномиков среди кущ зеленого салата. Пришел Равиль со своей индифферентной женой в плиссированной юбке; они внесли внушительную коробку, в ней обитала, похожая на амбразуру кастрюля с притертой крышкой, скороварка. Такая фырчащая посудина в доме уже имелась, но все равно полагалось высказать благодарное восхищение, а потом, при случае, кому-нибудь ее передарить. Завершала этот подарочный паноптикум неуклюжая бронзовая ваза, один к одному чаша алхимика, ее преподнесли, скинувшись, два Костина однокурсника, в складчину вышло дешевле.

– У тебя как-то стало просторнее и светлее, и мебель лучше смотрится, – на Женю не обращали внимания, она, видно, тоже сходила за мебель, а может, за свет в окошке.

Костя обнимался с гостями, шумно благодарил. «Почему он не позвал никого из художников? Нарочно?» Все рассаживались, каждый у своего столового прибора, в широкие костяные кольца были вдеты крахмальные салфетки. Когда уже было налито по первой, и тетка Зоя с деревянной спиной, в меховой безрукавке, несмотря на летнюю погоду, как самая старшая здесь, предложила скрипучим голосом выпить за новоселье и ее любимого племянника, в дверь позвонили, Костя мгновенно сорвался с места. С букетом пионов в комнату вошла еще одна гостья.

– А вот и Люда, – констатировала Адель, намазывая хлеб паштетом.

Это была высокая блондинка, похоже, ровесница Кости или даже чуть старше, стройная, с матовой абрикосовой кожей. Она небрежно скинула габардиновый жакет, надетый поверх платья. Костя любезно подхватил его.

– Вот это тебе от меня на новоселье, проговорила она низким голосом и чуть ли не по-родственному протянула ему изящную сигаретницу из карельской березы. Константин чмокнул ей руку в нескольких местах, усадил рядом с собой, налил водки, положил закуски.

– Познакомься, это Женя, – хорошо, что через стол можно было не тянуть руку.

Люда и не подумала приподняться на стуле и посмотрела на Женю томным полупрезрительным взглядом; принесенный кем-то жасмин стал ни с того ни с сего осыпаться, ронять тугие лепестки на скатерть. Женя покраснела под неумолимым взглядом. «Леда без лебедя», – подумала она про длинноносое холодное лицо с большим чувственным ртом и тоже стала исподволь наблюдать, понимая инстинктом обиженного зверька, что ее свежесть и молодость, вызывающая постоянное Костино желание, не преграда для этой взрослой опытной тетки. Константин в этот раз пил куда больше обычного, хлопал стопку за стопкой без перекура, зоркая Адель сделала ему замечание. Воцарилась короткая неловкая пауза, вдруг Костя тяжело поднялся и шагнул к пианино, откинул коричневую крышку «Стейнвея». Отвыкшие пальцы побежали по клавишам, набирая темп. «Смотри, ты еще не разучился», – загомонили его приятели, откинув этикет, они уже выпивали в обнимку.

– Разве это игра? – притворно посетовал Константин. – Бренчание, шесть лет неволи да кайло в руках кого хочешь, отучат.

– Не скромничай!

Фокстроты и блюзы сменяли друг друга, Люда встала слева от Кости, словно переворачивала невидимые ноты. От выпитого вина у Жени затежелели ноги, но она поднялась и демонстративно встала с другой стороны.

– Ну и Костя, всегда под дамской опекой! – с неприятной ужимкой проговорила Адель.

Когда он заиграл танго, Равиль пригласил Женю. С непривычки, ей мало доводилось в жизни танцевать, она вначале сбивалась с ритма, но потом уже уверенно заскользила по паркету.

– А ты здесь обжилась, я вижу, – осклабился Равиль, и было непонятно, рад он этому или посмеивается над ней, его манера не располагала к откровенности.

Постепенно гости стали расходиться, сначала ушла в свою комнату строгая Зоя, потом попрощалась Ада. Как из-под земли появилась Катюша, домработница, стала неслышно убирать посуду и недоеденные яства. Через прикрытую дверь Женя слышала, как Люда говорила Косте:

– Она, в общем, незатейливая, но тихоня, имей в виду.

«Что он должен иметь в виду, чего опасаться?» Костя поцеловал ее в щеку на прощание. Этот впечатляюще долгий поцелуй доконал Женю.

– Она же любит тебя, без лупы видно! – налетела на Костю.

– Перестань, – пьяно отмахнулся он, вытягиваясь на постели.

– И тебе она совсем не безразлична, – выговаривала Женя, как заправская жена.

– Если что и было, то в далеком прошлом.

– А зачем ты ее позвал? Пригласил?

– Знаешь что, – он приподнялся с подушки, – Люда – моя кормилица, работодатель, конечно, у меня есть и другие заказы, но самые лучшие у нее и не тебе… – но, видя, что Женя чуть не плачет, сменил тон: – Не бери в голову всякую ерунду, лучше иди ко мне.

Легкий ветерок колыхал узорчатые портьеры, на пианино торчал канделябр, немой свидетель их встреч, начавшихся два месяца назад и завихрившихся в гордиев узел… Среди ночи Женя проснулась и, заметив, что Костя не спит, спросила:

– Почему ты не женился на Люде, все сходится, и работа, и любовь.

– Я должен объяснять? – недовольно спрашивает Костя и поворачивается к ней спиной, незаконченный разговор обрывается.

«Действительно, глупо я спросила, ведь если бы женился, они бы не встретились, то есть могли встретиться ради дела, но ничего бы не было», и она начинает гладить и целовать его крепкую осанистую спину, шепча: «Прости меня, мой любимый…» Как причудливо сочетались в ней интеллектуалка – не умница! – с инфантильной девчонкой, мало смыслящей в обычной жизни. Ночная Москва, эта сороконожка, полная бесприютных ангелов, вьющихся над фонарями, словно мошкара, распихивает по карманам, как смятые рубли, уснувших навсегда, прячет их желтые померкшие лица в гробовые запасники, в доски домовин, а из ее темного лона, ненасытной утробы, прут новые младенцы, чтобы вырасти, вершить возню жизни, а потом облететь красными георгинами, чтобы прильнуть сухими остовами к земле, никого не милующей и не различающей, ритмично колыхающейся, не смыкающей челюсти в своем сомнамбулическом аппетите.

Наутро, заметив, что у Жени отлегло от сердца, что она не обуреваема противоречивыми мыслями, Константин сказал, как бы подводя итог вчерашней неприятной сцене:

– Хорошо, больше она не придет.

Они мало-помалу вели светскую жизнь, Костя сводил Женю на «Жизель».

– Она же сошла с ума от любви, – печально говорила Женя, когда они выходили из Большого.

– Не будь сентиментальной дурочкой, это все балетная условность, – посмеивался Костя.

Он никогда не упрекал ее, что неумеха, едва освоила приготовление кофе и нехитрого овощного супа, старалась меньше бывать на кухне. На углу Староконюшенного находилась прекрасная закусочная, где они баловали себя сочным чахохбили; Женя приучилась покупать в уютных арбатских магазинчиках вкусную колбасу и сыр, любимую Костину еду на завтрак, фарфоровые старушки с вуалетками уже не казались ей чужими. А для чего были пражская кулинария, магазин «Диета»? Снова приехал из Минска Валентин, белобрысый, спортивный, на полголовы ниже Кости, – «Это мой кузен со стороны отца, вечная ему память», – и пригласил их на свою помолвку к родителям невесты.

– Валька подшустрил, – подкалывал его Константин, когда за братом закрылась входная дверь, – тестя подобрал себе, сама подумай, он же заведует Худфондом, замдиректора по хозяйственной части. Какие это связи по части заказов! Сколько живописцу надо красок, кистей – без штанов останешься, а тут всё тебе на блюде.

– Получается, он на тесте женится? – с неодобрением спросила Женя.

– Конечно, не только на тесте, маман его невестушки тоже не промах, ателье на Петровке. Знаешь, как раньше на воды, вывезла она прошлым летом дочурку на Рижское взморье, а наш пострел, Валька, в Доме художника жил, так и познакомились. Все это время переписывались, на прошлый Новый год он приезжал, с ней он ни-ни, у него в Минске есть замужняя дама.

– Зачем? – вырвалось у Жени.

– Как зачем? – не понял Костя. – Он же не евнух. С той дамой Валька давно, не знаю, как сейчас – порвет или украдкой будет? Ты чего такая смурная?

А Женя прикидывала ситуацию на себя. Живя с Костей в разных городах, стала бы она с ним год переписываться? Или сорвалась, приехала, и все бы у них случилось, произошло до срока? Тогда и у них была бы помолвка. А может, их помолвка эти месяцы, прожитые вместе… и что же, Костя посватался бы к натурщице, к нищей? Даже смешно подумать. Сердце больно сжалось в груди. В Костиной квартире на Сивцевом жила еще одна соседка, пожилая дама необъятных размеров, Калерия Сергеевна Кролик, да, такая фамилия, из-за своей жуткой толщины она практически не выходила из комнаты, шила на дому шляпы, и к ней, как мотыльки на лампу, слетались богатые арбатские дамочки. Из всех соседей, знающая себе цену Калерия общалась только с Костей, Зоей, а теперь и с Женей, которую она утруждала просьбами купить ей чего-нибудь вкусненького на Арбате. К ней-то и пошла Женя показаться в новом платьице, которое ей где-то раздобыл Костя. Зоя была к таким вещам не по-женски равнодушна. Калерия монументально восседала среди черных круглых болванок с недошитыми шляпами.

– Поди-ка к свету, – пышная Калерия Кролик, никогда не вылезавшая из огромного атласного халата с драконами, вперила в нее маленькие живые глазки. – Миленькое, встречная складочка – у Константина появился вкус, – она хитровански подмигнула Жене. – Только к нему нужны бусы и реснички надо подкрасить. Вы идете в гости? Я так и подумала.

«Догадливая! Кролик в шляпе». Если сказать честно, Жене не хотелось идти в эти «взрослые» люди; такие притворюги, актеры, и лучше всех справляется со своей ролью Костя, недаром он тезка великого режиссера. Но он велел ей собираться, значит, она пойдет.

На улице ветер раздвинул шторы облаков, и красный петушок закатного солнца засиял над Арбатом. Женя весело цокала лакированными каблуками рядом с Костей, он остановил такси. Родители невесты жили на той же шумной Петровке, где находилось знаменитое ателье ее мамаши. В просторной квартире лица гостей тонули в густом табачном дыму. На Валентине был белый заграничный костюм, а его теща с бриллиантовыми колоколами серег до плеч была расфуфырена, как госпожа министерша из пьесы Нушича. Стол с запеченной молодой картошкой, с клубникой, тортами и множеством сладостей являл просто кремлевское великолепие. А вот тесть Иван Филиппович, скромный сибирский мужичок, несмотря на занимаемую должность, казался человеком без претензий. «Как сходятся такие непохожие люди? – думалось Жене. – Когда она была простой портнихой, а он парнем из Сибири, заехавшим в Москву?»

Невеста Валентина, звали ее Лидой, в бледно-голубом платье с шелковой розой, – как она вырядится на свадьбу, которая состоится в Минске? – вытянувшаяся худощавая девушка с ничем не примечательным лицом: нос хоботком, губы, намазанные бледной помадой, – такие лица миловидны только в молодости, сидела за столом в пол-оборота к Жене и, казалось, не замечала ее, рассеянно крутила обручальное кольцо на пальце. Женя решила заговорить первой, а о чем разговаривать с незнакомой сверстницей? Спросила, читала ли она Ремарка? Лида ответила отрицательно, и в этом «нет» Жене послышалось некоторое высокомерие. «Я готовилась к выпускным экзаменам, я экономист», – пояснила гордо себя несущая Лида, но подумалось: настоящий выпуск, вспорх, вылет этой птички – брак с элегантным, перспективным художником, столбовая дорога семейной жизни, украшенная перламутрами. Выпили за здоровье жениха и невесты, шумно пожелали им счастья. Костя после шампанского удалился с Иваном Филипповичем, как со старым знакомым, в соседнюю комнату на шахматную партию. «Как легко он сходится с людьми, а меня оставил одну среди этих рыл, как же неуютно, невыносимо мне с ними, с их скучными разговорами о Кисловодске, Трускавце, у кого какое давление, чьи камни в печени лучше…»

По сути, ей в то время никто не нужен был, кроме Кости, и если бы кто-то проявил к ней интерес, он, пожалуй, не нашел бы отзыва в ее душе, и Константин чувствовал это. Женя не любила поездок к бабушке, с удовольствием наблюдала, как он работает, рисует кареты, мужчин в замысловатых шляпах, женщин в кринолинах, с осиной талией, вырисовывает каждый завиток на парике.

– Знаешь, а поехали в Ботанический сад, – неожиданно предложил он, откладывая карандаш.

Женя в первую минуту даже смутилась, неужели он хочет увидеть вотчину, обитель ее детства, скромную оранжерею и фонтанчик, вековую иву, склонившуюся над прудом, как старая волшебница. Что-то заветное, глубоко интимное было в каждой неумирающей веточке, над которой до поздней осени роилась мошкара, в сине-зеленой переливчатой глади, так нежно и правдиво притворявшейся глубиной пруда, а в бороздках, сафьяновых складках воды отражение великого дерева было уж совсем сказочным – оперение стрелы, голова царевича, длинногривый конь – геронтологическая ива боролась с возрастом, мерно всасывала воздух, с листьев сыпались искры. Сколько она там не была – десять, пятнадцать лет? Но Костя имел в виду другой сад, рядом с ВДНХ, где Женя ни разу не была, пышный, нарядный, воистину ботанический город, возросший, созданный трудами трусоватых советских ученых, руками кичливых садовников… Расстелив газеты, они валялись на траве, в укромной тени, сквозь резьбу веток пробивалось солнце, розовые и белые расцветавшие гортензии в жирной, влажной земле походили на карликовые деревья, над ними вились шмели, пахучие фиолетовые левкои на грядках, трубочками тянувшиеся к свету, словно играли на дудочках. Крупная, будто сделанная из золотой фольги бабочка, не испугавшись, села на расстегнутую Костину рубашку.

– А меня она обошла, не заметила, – с лукавой улыбкой сказала Женя.

– Это потому, что она дама, хотела познакомиться со мной, – смеялся Костя, постриженный, помолодевший, он смотрелся неплохо.

– Бабушка мне говорила, что глаза у бабочек и стрекоз могут смотреть во все стороны, как бы поворачиваться вместе с головой.

– Из-за того, что они сферические, биокуляры, – Константин сотворил большими и указательными пальцами страшные круги и приставил их к Жениному лицу.

А вообще разговаривать ни о чем не хотелось – застыть, расслабиться, бездумно и безвольно дышать, пить солнечно-голубой коктейль, ощущая себя пыльцой неважно каких цветов, резеды или дневных светляков-одуванчиков, трепетными листиками березы или мягкими иглами простершейся над ними темно-зеленой заморской секвойи. Потом Костя через пролом в решетке, как делали и другие немногочисленные посетители, провел ее в суперсоветский город-ВДНХ, они фотографировали друг друга на фоне монументальной пары Мухиной. Куда исчезли, по какой реке поплыли бумажными корабликами эти фотографии, в какой Лете состарившейся от времени, утонул Костин фотоаппарат? Если на Зевса и Афину напялить брюки, нелепое советское платье и косынку, получится ни с чем не сравнимый античный монолит, колосс, но умные древние греки обожествляли все, что угодно, только не труд, который считали проклятьем рабов. В холодной России не прижились в парках и на площадях античные статуи, обнаженные торсы их, неподходящих для строительства коммунизма, неблагонадежных, исписывались похабными надписями, пока не обращались в мусор, лом, годный только на свалку. Костя накормил Женю в кафе на солнцепеке, а потом они встали в короткую очередь за лимонадом. Но обоим неудержимо хотелось домой, под сень комнаты с лепниной, где гипсовый ангел то ли пузатый амур играет на маленькой флейте.

Они повалились в белый сугроб неубранной с утра постели и жадно приникли друг к другу. Жара за окном будоражила, заливала счастливым потом глаза. Когда Женя перелезала через него, чтобы принять душ, казалось, утомленный Костя (только казалось!) удержал, обнял ее, и Женя устроила пляску у него на животе. «Как я люблю тебя!» – шептали ее побелевшие губы, а потом… они пили сок из холодильника, у Кости был редкий по тем временам, похожий на айсберг ЗИЛ, тарахтевший в коридоре, как паровоз. «Все-таки я вытащила счастливый билет», – радостно думала Женя.

Зоя Ильинична почти не входила к ним в комнату, жила обособленно. Обычно днем, когда Женя пробавлялась колбаской у бабушки, Костя ел приготовленный домработницей обед, борщи, вкусные вареники, от которых начал полнеть, и был вполне доволен жизнью. Он не привык что-либо обсуждать с Женей, спрашивать ее мнение, все решал сам, это называлось сделать сюрприз, так и в этот июльский день полнокровного лета Костя победно сказал:

– Мы едем в Закарпатье, в Ужгород, потом во Львов.

– Надолго? – встрепенулась Женя.

– Примерно на две недели, как работа пойдет, сколько можно надрываться над чужими книжками, света не видеть? Лето! Надо писать этюды, пейзажи, когда она еще будет, мастерская? Так и собственную выставку поморгать можно. – Костя посмотрел на рыжий этюдник, томившийся, как жеребенок, в углу, на сгрудившиеся у стены холсты и картоны. – Заметано? Едем?

– Как будто могли быть какие-нибудь возражения.

– У тебя же каникулы. Я уже билеты на поезд купил.

Жениному восторгу не было предела, она не будет летом торчать по привычке в городе, потому что нет денег, она едет с Костей в чужие края. В заморские страны! Он сказал, что так быстро не подберешь ей здесь летнюю одежду, он все купит в Закарпатье – там ведь не как у нас ничего нет, там почти что заграница.

Взволнованная Женя поехала к бабушке проститься. «Ты хоть пиши мне», – грустно обняла она внучку, а если бы верила в Бога, скорей всего, перекрестила ее перед дорогой. Сборы были недолгими, и на следующий день они сели на Киевском вокзале в вагон, на котором было написано «Москва – Ужгород», а рядом болтался совсем уж заоблачный, пограничный «Москва – Чоп». Как хорошо спится под мерный стук колес, они ехали в купе вдвоем, днем с удовольствием попивали чай с лимоном, который разносила проводница, Костя иногда прикладывался к фляжке с коньяком, а вечером он вел ее качающимися тамбурами в вагон-ресторан, где они пили красное вино и ели пахучее мясо с поджаренными перцами. Женя приобщалась к неведомой ей раньше жизни, и всё ей безумно нравилось – ранние фрукты на станциях, прибывающая жара, меняющиеся виды за окном с белой накрахмаленной шторкой. Костя рассказывал ей о родителях, о расстрелянном отце.

– Когда его забрали в тридцать седьмом, мне уже было пятнадцать лет, мы отлично ладили, понимали друг друга. И я, и мама тогда еще не знали, что десять лет без права переписки – это кранты, полный кирдык, и ждали, ждали. Впустую.

– А если бы меня посадили, ты бы меня ждал?

– Конечно. Может, у меня кто-нибудь и был бы, но ясно, дождался. – Эта полууверенная верность не пришлась Жене по душе, про себя она знала, что прождала бы его пять, десять лет, ни на кого не взглянув. – Меня, как сына врага народа, не взяли в армию.

– Но благодаря этому ты остался жив! – горячо и непатриотично воскликнула Женя. – Скажи, а твой брат Валя любит свою Лиду?

– А как же? Любит, наверное. Я, правда, его спросил – тебя не удручает ее бесцветность?

– А он?

– Валька пожал плечами: «У нее хорошая фигура, характер покладистый». Сама понимаешь: что ему светит в Минске? Доля провинциального художника, а он хороший живописец. Зачем упускать свой шанс?

– Значит, это брак по расчету?

– Как тебе сказать, и да и нет; любовь, я думаю, там присутствует. Целый год он ее пас, писал письма, звонил из Минска.