Женя засела за учебники, готовилась к выпускным. Одноэтажные монотонные дни, обрамленные ранней майской черемухой, напоминали крахмал, разведенный в кастрюле. На фоне других пятерок и четверок, математика, ясно, была оценена в тройку. Серенькая, как воробушек, умещавшаяся на логарифмической линейке, она давала азы, основу того скучного сопромата, им забивались головы будущих технарей, которые днем будут корпеть у кульмана, в воскресенье – нестройным хором петь песни у костра. И так всю молодость, потом посиделки на берегу студенистых водоемов переместятся в тесные прокуренные кухни; мало кто поползет вверх по скользкому склону – «остепеняться», грызть гранит науки, узнать про теорему Ферма, прикоснуться к полубредовой теории Эйнштейна. Похожий на старую больную собаку, Эйнштейн полагал, что звезды расширяются в галактики за счет атомов, содержащихся в них, как зародыши в куриных яйцах, это и есть основной закон Вселенной. А куда он дел никому не подвластную стихию чувств, ураган человеческих эмоций, этот цунами, способный все смести на своем пути и приблизить Армагеддон? Хорошо послушать строгие, возносящие к небу звуки органа, но надо жить дальше.
Одолеть этот страшный пустырь, который, как живой крылатый человек, зимний Икар, укрывает ее ниспадающими перьями.
Женя не пошла на выпускной вечер, не было подходящего платья, Валерка предлагала ей бледно-розовое, с цветами на груди, но подол волочился по полу, надо было срочно укорачивать, на портниху не нашлось денег, и Женя не пошла. Подумаешь! Танцы под радиолу, ни с кем из одноклассников она не собиралась поддерживать отношения. Лера, у которой были примерно такие же оценки в аттестате, что ее ничуть не огорчало, наспех попрощалась с ней. Обещала писать. Но не написала. Им суждено было встретиться через семь лет.
У Жени саднило в душе, вспомнилась полузабытая Ляля с ее забавными насекомыми. Где она сейчас? Конечно, уже заканчивает институт. Но масштаб, важность предстоящих событий все отодвинуло на второй план. Женя еще раз окончательно подумала и подала на истфак в МГУ, с прицелом на искусствоведческое отделение. Откуда ей, воробьишке, было знать, что на искусствоведение попадают три категории: по путевке райкома комсомола, по советскому блату – мальчики и девочки из элитных семей, и уже немолодые музейные тетки, работающие без диплома. Ни к одной из них она не подходила. Холодные стены здания на Моховой были, не сказать чтобы уютные, но Женю почему-то не покидала уверенность, что она поступит.
Началась зубрежка, всякие прогулки были отменены, она наконец открыла Ключевского с Карамзиным, благо оба не пошли на растопку на улице Дурова, когда они жили в эвакуации. Увлеклась чтением, особенно ее заинтересовал семнадцатый век, допетровская Русь; она легко запоминала, выписывала целыми абзацами в толстую тетрадь, считала, это поможет на экзамене.
Как-то она пошла позвонить, телефон имелся только в одной квартире, отгороженной от коммуналки, тоже на первом этаже, где жили похожий на сову бывший аппаратчик средней руки и его немолодая жена Зося. Неправильно сросшаяся после тяжелого перелома нога у нее изгибалась колесом, и она ковыляла в ортопедическом ботинке. Дверь в прихожую была приоткрыта, и Женя увидела их, сидящих вместе в большом кресле перед телевизором; лицо ее со слегка взлохмаченными седыми волосами, зажатое у него под мышкой, не бледное и понурое, как на улице, а раскрасневшееся и даже симпатичное, тонкая рука с обручальным кольцом гладила его широкую ладонь. Тепло спокойной семейной радости, которой оба дорожат, исходило от них, и Женя подивилась, что и в старости может быть любовь. А у нее нет абсолютно ничего, никакого причала, скромного якоря, и неизвестно, когда будет.
После отъезда Валерки душу щемила пустота. Странное в Москве стояло лето. Отгремели майские грозы, но дожди не утихали, густая не просыхающая влага, как повидло, напитала горбухи деревьев, разросшиеся кусты, песочницы. Потом наступило тепло, даже жара, стало душно, но неизвестно откуда в подбрюшье лета появился холодный ветер, он не прекращался, вечером заставлял кутаться в платки и кофты, а по ночам было знобко в комнате с отключением отопления. С пышных крон сыпалась влажная пыльца, махины деревьев наступали зеленой флотилией, топорщились, обнимали жесткими волнами. По-летнему жарко, без дураков, стало только в конце июля.
И вот началось-пошло… Женя получила пятерку по истории, по профильному предмету, это ее окрылило, четверку по английскому, а с сочинением вышел огромный конфуз. Тройка. Совершенно непроходной бал, нечего и мечтать. «Повести Белкина», которые она выбрала как тему были ей знакомы, но загадочный Белкин вильнул хвостом и неизвестно за что ее наказал. Грамотная, она хорошо писала диктанты и никак не могла сделать на десяти страницах три орфографические ошибки. «Они мне их поставили!» – возмущалась Женя, пообщавшись с фифами-абитуриентками и уже догадываясь, что почем. Досаде ее не было предела. А в это время на Ленинских горах на физмат успешно поступил Олег Ковалев-Корчагин, о котором она редко вспоминала. Женя, разумеется, понятия об этом не имела.
– Нечего было болтаться, дурака валять, – сердито сказал в трубку отец. Они теперь общались всё больше по телефону.
– Если ты считаешь болтанием то, что я стояла в кассах на галерку, в Большой, на балет, то бог тебе судья, ты сам ходишь в театр.
– Что – я? Жизнь-то впереди у тебя.
Против ожидания Жени бабушка тоже не очень-то ее успокаивала, только заметила: «Ничего, подготовишься, попробуешь на следующий год поступить, тебе же в армию не идти». – «Только этого не хватало!» Потом бабушка вдруг оторвалась от плиты, у которой стояла, и повернулась к ней: «Коли не поступила, есть у меня к тебе разговор. Ты не считаешь, что хватит мне мозолить глаза за корректурой? Никто в таком возрасте не работает. А не пойти ли тебе попробовать на мое место, пока на считку?» Женя несколько удивилась такому повороту. Бабушке уже два года как давали корректуру на дом, она теперь работала не в типографии, а в какой-то статистической конторе с цифрами и таблицами. Но, в общем-то, она права, годы берут свое. Вырастила, ничего не скажешь, почему не попробовать?
И через несколько дней Женя поехала к метро «Кировская», в Кривоколенный переулок – приступать. Завкорректорской Порфирий Васильевич, плешивый гриб с выцветшими равнодушными глазами, с лицом, похожим на продавленный диван, где красовался нос, как картошка в мундире, подал Жене стул в тесной комнатке и положил перед ней бурую папку с корректурой. Кроме нее в комнате сидели две очкастые тетки и бубнили себе под нос цифры. Одной из них, как пряжу на расставленные руки, Женя стала, запинаясь и делая пропуски в козявках-цифрах, наматывать голосом таблицу. Это напоминало унылое ковыряние в носу. «Боже мой, – мысленно ужасалась Женя, – так каждый день с девяти до полшестого, и никуда не вырвешься. Тут всёшеньки забудешь, все школьные предметы, за год, даже раньше». Поползли однообразные мышиные дни. В получасовой обеденный перерыв перекусывали бутербродами или сдобой с бледным чаем. Женя наслушалась баек, корректорских ужасов: как во время войны одна женщина пропустила в газетной корректуре в слове Ленинград букву «р». И что получилось? Правильно, что за это полагалось? Верно, расстрел или ссылали, куда Макар телят не гонял. Сейчас, правда, другие времена, и никто ее не пустит в расход, не арестует. Но это не меняло дела. На третий день Женя стала засыпать прямо на стуле, у нее слипались глаза. Женщины оторвались от монотонной читки, переглянулись. Конечно, доложили. «Так у нас дело не пойдет, – выговаривал ей строгий Порфирий. – Я лично очень уважаю вашу бабушку Надежду Николаевну, но, несмотря на уважение, сами понимаете…» Женя поняла, испытательный срок она не выдержала, ей даже трудовую книжку не успели завести, что было незаконно, и только по убедительной просьбе бабушки заплатили хоть какие-то маленькие деньги, за две недели работы. «Мне и разговаривать с тобой не хочется, – сердилась бабушка, – никакой ответственности». – «Что ж, мне становиться корректорской крысой, как Порфирий с продавленным лицом? Я не могу представить его молодым». – «При чем здесь лицо? Усидчивости в тебе нет, вот что я скажу. Люди привыкают, стараются, когда хотят. А ты не хотела с самого начала, пошла для фикции (это тоже было одно из ее любимых слов), не знаю для чего? Надо же где-то начинать, попробовать себя. Хорошая, чистая работа».
«Неужели она это всерьез? Все они одним миром мазаны. Отдать, посвятить молодость такой лабуде, глаз не жалеть, за мизерную зарплату и быть довольной!» – почти с ужасом думала Женя и чувствовала, как почва уходит у нее из-под ног.