В шестнадцать лет Женя расцвела, и не той скороспелой красотой растения-однолетки, о котором через год все забыли; тело, не обремененное гимнастикой, постройнело, сутуловатая спина выпрямилась, появилась осанка, лицо предвещало долгое не увядание, нечто большее, чем красота, являло известное благородство, породу. Слегка нависавшие, как зашитые карманы, щеки разгладились, губы стали пухловатые, налились молодым соком, глаза чистого орехового цвета обрели блеск под пушистыми ресницами.

– Ты у нас в роду самая красивая, – улыбалась бабушка.

– Мне бы еще приодеться чуть-чуть, цены бы мне не было, – посмеивалась Женя, поглядывая на пишущую машинку, на которой ничего не сошьешь, разве какие-нибудь заметки.

– Важна не одежда, а духовное содержание, – говорила Надежда Николаевна. – Если ты будешь богата душой, непременно встретишь хорошего человека, – повторяла она постоянную присказку.

– Значит, если у меня будет хорошая одежда, обувь, меня, Золушку, никто не заметит? – злилась Женя.

Как платье с валенками, обида неимущих, бедных поколений, разночинцы с их ложным демократизмом.

В новой, третьей по счету школе, возле Театрального музея, всё было ни шатко ни валко. Главное событие – класс стал смешанным, их объединили с мальчиками. Мальчишек, нескладных, чубастых, в плохо выглаженной форме, было поменьше, чем девочек, но они вовсе не были нарасхват, занятые непонятно чем, какими-то железяками, радиоприемниками, говорящие скороговоркой противными ломающимися голосами. На редких вечерах, когда включали радиолу, они жались у стенки, не приглашали их танцевать. Один посмел, Мишка Воронов, подошел к училке, резко кивнул головой, как механический болванчик, и хотел положить руку ей на талию. Это было воспринято как неслыханная дерзость, даже хотели вызвать родителей.

Прошло несколько месяцев, и отчуждение подтаяло, начались совместные походы в кино, на каток в Парк Горького, но пацаны не умели или стеснялись кататься в паре с девочками, царапая лед «норвежками» и «гагами». Горе-хоккеисты!

Бабушка связала ей крючком белый берет и рукавички. Женю манила морозная даль катка, журавлиные шеи изогнутых фонарей, веселая музыка, но она не чувствовала в себе уверенности, спортивного огонька, и некому было его вселить, не квелому же Мишке («где твоя улыбка?»), который исправно списывал у нее контрольные и вдруг взял да пригласил на каток. Но он, Мишка, о котором после школы она ни разу не подумала, запомнился ей не этим. Отправленный родителями летом в спортивный лагерь, он прислал ей письмо, так себе письмецо, ничего особенного – про то да сё: как бегают стометровку, а вечером поют под гитару у костра. Но Женя увидела конверт на столе неуклюже заклеенным, явно его вскрывали. «Бабушкиных рук дело, но зачем?» Надежда Николаевна замялась: «Хотела узнать, что за мальчик тебе пишет, а что такого? – покраснела она. – Чай, не чужие, внучка». – «Ну да, кофе-какао! Как ты смеешь читать мои письма? – колюче вцепилась она в бабушку, понимая, что зря вразумляет – все повторится. – Я, в конце концов, имею право на личную жизнь!» В сердцах она не ответила ни в чем не повинному Воронову, и он обиделся. В начале учебного года, осенью, он демонстративно стал крутить с другой одноклассницей и остался не в накладе – снова было у кого списывать. Женю это ничуть не задело, у нее появилась близкая подруга. Как сладостно сознавать, что с одиночеством покончено.

Лера Орликова, высокая, худощавая рыжуха, вытянутым длинным лицом похожая на колли, появилась у них в десятом классе не первого сентября, а с некоторым опозданием, говорили, прямо из Канады прибыла, отец у нее работал там в торгпредстве, а теперь некоторое время проведет в Москве. Так непохожая на других, острая на язык, в платье из шерстяного джерси, Лера сразу привлекала внимание. Она свободно говорила по-английски и не посещала уроки по языку. Это не мешало ей высмеивать недовольно хмыкавшую англичанку: «Чему она может вас научить? С таким произношением ее бы даже в паб не взяли». – «Куда-куда?» – «В пивную – по-вашему. Раскудахтались!» Так Лера провела черту между собой и остальными.

Как-то на уроке по внеклассному чтению, классная руководительница, вертлявая особа, постоянно строившая глазки родителям учеников, спросила Леру, кто ее любимый литературный герой? «Остап Бендер», – не задумываясь ответила Орликова. «Но почему же?» – недоумевала учительница. – Такой отрицательный персонаж, жулик, аферист, пробы негде ставить…» – «Не соглашусь, – парировала Лера, как равная, – он умный, находчивый, презирает дураков, недобитков разных вроде Кисы, а какое чувство юмора! Знаете, даже в английском переводе смешно». Растерянная учительница, боясь, что разговор зайдет не в ту степь, коротко сказала: «Садись», – и вызвала другую ученицу. Она злилась и завидовала, особенно Лериной матери, которая появилась в школе в такой красивой и легкой дубленке, которая не могла идти ни в какое сравнение с ее кроличьим полушубком и даже с тяжелой ондатровой шубой директорши.

После урока Женя потянула Леру за локоть.

– Садись, будешь со мной сидеть!

– Это еще надо заслужить! – фыркнула Лера Орликова. – Ехал грека через реку.

На следующий день, никого не спросив, а здесь на все надо было спрашивать разрешение, она подхватила портфельчик и пересела за Женину парту.

– Можешь называть меня Валеркой, – улыбаясь во весь рот, объявила она на перемене. – Я хотела родиться парнем, да вот не вышло.

– Как же ты хотела, если тебя не было на свете?

– Почему не было, я витала в воздухе, как стрекоза и хотела…

Это она, бесшабашная Валерка, рассказывала Жене о Хемингуэе, называя его сокращенно Хемом, тогда у нас еще не выходили его книги, какой это классный писатель, охотник, путешественник, одна борода чего стоит!

– Жаль, ты читаешь со словарем, у меня есть клевый его роман, «Фиеста» называется.

– О чем, хоть, скажи, – заинтересовалась Женя. – Сиеста – это когда днем спят в жару?

Лерка громко расхохоталась:

– Да, да, там спят в одной постели тетя с дядей… еще как спят! Фи-е-ста – произнесла она по слогам, – праздник сердца!

Сидя на лавочке в каком-то пустынном сквере, Лера открыла папочку с золотым тиснением и показала дивные цветные (!) фотографии: вот она мчится с горы на лыжах, то играет с рыжим, в масть ее волосам, сенбернаром.

– А это мой френд, она вынула фото мальчика, почти юноши с большими темными глазами и безукоризненной стрижкой.

Женя задумчиво вертела фото.

– А ты с ним целовалась?

– И не только, – спокойно ответила Лера.

– Врешь! – Женя подумала, что с таким красавцем и она бы согласилась не только целоваться и сладкие мурашки пробежали по спине.

– А что мне врать? Мы ж там не в отстойнике живем, как здесь, свобода.

– Ты его любишь? – приставала Женя с расспросами.

– Как сказать? Будущее покажет. – И опять полная раскованность в словах, в интонации. – Понимаешь, в нашей среде пары составляются чуть ли не в детстве.

– Подумаешь, короли!

– Короли не короли, а положение обязывает. А вообще-то посольство, торгпредство – яма с ужами.

– Почему?

– Да потому что змеи они, а кусать друг друга боятся, держатся за место под солнцем.

Лера появилась в ее жизни, когда Женю неудержимо, как в детстве, тянуло шататься, бродить по Москве, и ничто не могло удержать ее дома – ни увещевания бабушки, что надо готовиться к выпускным экзаменам, ни купленный ею в долг маломерок-телевизор КВН с линзой, наполненной дистиллированной водой; попробуй удержи в силках птичку о семнадцати годах! И неизменно Женю тянуло на Арбат, тогда еще он не делился на Старый и Новый, в капилляры изогнутых переулков с домами русского модерна, где еще попадались неспешные старушки в шляпках с вуалетками и черных пальто в талию, с маленькими ридикюлями. И наступившая юность обжигала предчувствием, что здесь с ней что-то произойдет волнующее, может быть самое главное в жизни.

Теперь вечерние прогулки по Арбату, где и люди были не такие угрюмые, и магазины с хорошим запахом, и дома красивые, степенные, а не замухрышки, Женя совершала вместе с Лерой. Однажды они видели раскрасневшегося, подвыпившего Хрущева в черном ЗИМе, мчавшем из центра и почему-то сбавившем скорость, в окружении лимузинов зловещей охраны.

– Вот и кукурузника повидали, – довольно сказала Лера и, когда сняли оцепление, предложила зайти в ресторан «Прага».

Женя заколебалась.

– У меня денег нет, – призналась, потупившись.

– Не бойся, я заплачу, – сказала Лера, как что-то само собой разумеющееся, ей нравилась скромная преданность подруги, как оказалось, совсем неглупой.

Женя вспомнила, как в детстве обедала в кафе на Сретенке с бабушкой и Тамарой, а потом, еще раз, была в кафе-мороженом на улице Горького. Они просидели в «Праге» больше часа, ели очень вкусные салаты, пирожные, Лера заказала два коктейля с соломинкой и кружком апельсина на дне. Потом рассчитались и направились к раздевалке. Когда пожилой юркий гардеробщик подавал Жене ее пальтишко, она радостно сказала:

– Спасибо, дедушка.

– За спасибо не работаем и никакой я вам не дедушка, – ответствовал старичок.

Валерка засмеялась и погладила рублем крючковатую ладонь.

Вскоре после зимних каникул Лера сообщила Жене как ни в чем не бывало:

– Я скоро уеду, получу аттестат и отбуду с предками.

– В Канаду? – с замирающим сердцем спросила Женя, еще не веря в возможность скорой разлуки.

– Не знаю, пока нет ясности. Куда отца направят, он же выбирать не может, человек подневольный, что ты думаешь, мы как сыр в масле катаемся?

– Не жалко уезжать? – Женя надеялась, что Лера будет говорить, как не хочется расставаться с ней, закадычной подругой.

– Что тебе сказать? Конечно, жалко, а с другой стороны – какие здесь перспективы?

– А если не в Ванкувер, как же твой, – Женя поперхнулась, – бойфренд?

– Другой кто-нибудь найдется, – спокойно ответила Лера, словно гордясь своей независимостью.

– Но… ты говорила, это серьезно, как – другой? Ведь браки заключаются на небесах.

– На каких это еще небесах? – прыснула Лера и щелкнула ее по лбу. – Что же, там сидит бородатый дядька-бог, чешет себе яйца и что-то решает?

Жене не импонировало полное безбожие Леры и даже вульгарность, но она смолчала.

Лера побывала у нее дома, в их коммуналке на Балчуге. Воспитанная бабушкой в том духе, что не надо стесняться бедности, важно богатство духовное, а не материальный достаток, в нем-то и кроется нечто постыдное, Женя радушно приняла подругу. Валерка с охотой уплетала бабушкины пирожки с капустой. Женя пошла ее проводить, и они гуляли по Озерковской набережной, иногда останавливаясь, чтобы постоять над мутной, пупырчатой водой. Труба МОГЭСа дымила, как большой пароход. Кто знает, может, это их последняя или предпоследняя прогулка? Привыкшая к неуклюжим бедняцким сборам разного скарба, Женя думала, что Лерина семья, по крайней мере, месяц будет собираться.

– Не грусти, – говорила бабушка, когда она вернулась домой, – пусть себе уезжает, не велика потеря. Пустенькая девица, а какая самоуверенность! А эти бриллианты! – сказала она о крошечных, похожих на две блестящие капли сережках на винтах в Лериных ушах.

– Так они же совсем маленькие! – защищала подругу Женя.

– Все равно, в таком возрасте! Потом, она лгунья, Женя, говорит, мать у нее врач, а после, видно, забыла и призналась, что ветеринар.

– А ветеринар разве не врач? Разве ты не любишь собак, лошадей? Надо же их кому-то лечить.

– Но согласись, это другой уровень.

– А какой у вас уровень? – Женя разозлилась. – Скучные, как спицы, плоские, как пеналы, и ты, и Тамара, и отец. Вам в голову не приходит, что можно как-то изменить, улучшить жизнь, например, больше зарабатывать. Так нет, вы свыклись, это существование, а не жизнь.

– Как я могла ее изменить? – Возмущенное лицо Надежды Николаевны плавало в клубах табачного дыма. – Когда ты у меня на руках, надо было ставить тебя на ноги. Значит, тебя на богатеньких потянуло?

Так впервые в их обиходе возникла эта ехидная фраза, часто всплывавшая просто так, без повода.