Дни катились льдистыми голышами, летели суетливыми галками, с мушиной возней на кухне, копеечными распрями из-за платежей за тусклый свет, с редкими застольями кумовьев и сватов у Надьки, кончавшимися нестройным хоровым «камышом», под шум которого невозможно было учить уроки. Когда становилось тепло, из переулка, где трудилась Надька, несся невыносимый запах резинового клея, разной дряни, варева допотопной обувной фабрички.

– Зато в пятьдесят пойду на пенсию, у меня вредный цех, – говорила молодая бабеха, разливая в миски сваренный с вечера густой суп. – Чего лыбишься? – Зло поглядывала она на Женю с ее яичницей. – Мы – трудяги, у нас работа физическая, – и столько неистребимой гордости было в ее словах: вы – тухлая интеллигенция, а мы, понимай, соль земли.

Иногда Надька приносила домой коробки со списанной обувью – тоже подмога в семейном бюджете. Что Борис, муженек, плечистый бугай, – можно сказать, не видели его трезвым, – Надьку побивает, знали все, а тут спьяну он ее так разукрасил утюгом, что пришлось накладывать швы. «Посмотрите за малы́м, за Федькой», – как ни в чем не бывало попросила она Надежду Николаевну. Бориса замели мильтоны, отправили в КПЗ, а потом был суд, и ему впаяли срок. «Я его посадила, – говорила Надька, непонятно: то ли с гордостью, то ли с горестью. – Зачем он мне такой нужен? Ни на одной работе не держат, а еще руки распускает». – «Покидаешься мужиками, тогда узнаешь, как в одиночестве куковать», – бросила ей другая соседка, Валентина. К Надежде стал похаживать сантехник, всю зиму он чинил ей батарею. Вскоре после суда заявилась Борисова мать, ее свекровь, вытащила из-под пальто завернутый в тряпицу колун, стала дубасить в запертую дверь. «Сына моего засадила, стерва детдомовская! Мало он тебя утюгом учил, я тебя пришибу, слышишь? Не попадайся мне на дороге!» И снова – милиция, протокол, их с бабушкой вызвали свидетелями.

И смех, и горе. Среди этого трагифарса Женя быстро взрослела, набиралась хватки, сноровки, но все равно оставалась невспаханной целиной, тундрой неогороженной, как язвили соседки.

Тамара в своей восьмиметровке соорудила перегородку, образовался неуклюжий тамбур, куда она поставила гардероб, потому что в клетухе оставалось место только для диванчика и стола, на котором громоздилась ее отдельная посуда. И тут произошло неожиданное, сводящее на нет все потуги, перипетии с обменом, сам факт его. Тамара устроилась в детский сад на Сходне музыкальным работником с предоставлением служебной комнаты. Она преобразилась, просто цвела от радости, ее уже немолодое лицо постоянно освещала улыбка. Тамара приезжала вечером, не чаще раза в неделю, и поутру спешила к ранней электричке. Даже стала давать бабушке ежемесячно пятьдесят рублей со своей зарплаты, ведь питание у нее было казенное. «Ты что же, за столько лет не могла с дочерью разобраться, понять, что по ней, к чему тяготеет? – укоряла Женя Надежду Николаевну. – Что не надо было делать из нее лаборантку или толкать в музыкальную школу, она ведь не тянула…» – «Твоя правда, что поделаешь, оплошала».

Тамара оказалась человеком на своем месте, подменяла воспитательниц, получала премии и благодарности – и так больше шестнадцати лет. Перед днем рождения она спросила Женю: «Что тебе подарить? Швейную машинку или пишущую?» – «Конечно, пишущую!» – и минуты не колебавшись, ответила счастливая Женя, обрушив надежды матери и бабушки, что со временем она будет их обшивать, да и сама пообносилась. «Ты теперь почти уже невеста», – говорила Тамара. Ну и что? Пусть у нее не было лишней юбки или нарядной блузки, зато они с Тамарой пошли в комиссионку и притащили оттуда портативную машинку в черном скрипучем футляре. Теперь она стучала, сначала одним пальцем, на курсы не было денег, приходилось учиться самой методом тыка, и даже письмецо отцу отпечатала на желтой, как прокуренные зубы, клавиатуре.

Потом Женя, когда Надежда Николаевна была на работе в своей типографии, достала из шкафчика бабушкины записки, не все ли равно на чем учиться – выберет какие-нибудь страницы, отпечатает. Но, углубившись в чтение, не захотела этого делать. Пусть она не тонкая, недостаточно интеллигентная, как говорила бабушка, не ложились дневники ей на душу, не грели. Прошло каких-то пятьдесят лет, а как все изменилось, и люди совсем другие, и жизнь. Все устарело, выцвело, как занавески. Молодая героиня (полная высоких помыслов) Надежда никак не вязалась с бабушкой теперешней, сосредоточенной на прозе жизни. Два разных человека.

Однажды Женя забрела в читальню, приземистое здание с решетками на окнах. Забрела да и осталась там, стала проводить там воскресенья. Специфический горьковатый запах подшивок газет, пыльных каталожных ящичков, дух маленькой пустынной вечности, потому что люди, рывшиеся в этих подшивках и карточках, не оставили своих следов и запахов, а только тусклый свет духовности, овевавший эти не очень-то удобные столы, давно не ремонтированное помещение. В просторной желтоватой комнате всегда находились заведующая, молчаливая женщина в неизменно выглаженной кофточке; ее толстый сын-подросток, лениво листающий «Огонёк», и еще один пожилой тип, или казавшийся немолодым, с яйцевидной головой, в роговых очках, со старинным перстнем на прокуренном пальце, в темной блузе с виду не очень-то нормальный. Иногда он начинал быстро-быстро ходить по проходу, и никто его не одергивал. «Сиделец», – услышала как-то Женя разговор библиотекарши с уборщицей, политический – поняла Женя, эта категория людей с недавнего времени стала интересовать ее, уже сообразившую, догадавшуюся, что жизнь объемнее и сложнее, чем представляла ей бабушка. Мужчина вообще ничего не читал, а если заказывал толстый журнал, то для вида, он напряженно что-то писал крючковатым почерком в тетради в клеенчатой обложке. И однажды Женя, ее разбирало любопытство, подошла к нему и выпалила:

– А что вы все пишете?

Мужчина вздрогнул, посмотрел на нее невидящими глазами и произнес отчужденно:

– Это, собственно, мои мысли, изыскания.

– Разве вы ученый? – не отставала Женя.

Мужчина, похоже, почувствовал в Женином вопросе насмешку и захлопнул тетрадь. Вскоре он исчез, может быть, приходил в другое время, когда Женя была в школе или готовила уроки. Конечно, ненормальный – утвердилась она в своем мнении.

Женя сразу нацелилась на то, что сильно интересовало ее, будоражило воображение, как запретный плод, – на Достоевского, о котором слышала самое разное, попросила именно «Братьев Карамазовых». Марья Петровна, так звали библиотекаршу, с удивлением взглянула на нее и, с минуту поколебавшись, достала пухлый том, издания двадцатых годов, только спросила: «А не рано ли? Поймешь?» Ну что, вполне взрослая девочка, востроглазенькая, видно, любознательная, пусть себе читает. Женя уселась поудобнее, бережно открыла первую страницу. «Скучища, тягомотина», – слышала она о романе, но ей совсем не было скучно. Несколько затянутое, как ей показалось, повествование про старца Зосиму так живописало скромную монашескую жизнь, правда, непонятно, из-за чего весь сыр-бор разгорелся: ну провонял старец, так все покойники, – и только к середине, даже к концу романа, она пробралась к великому, потаенному смыслу о неизбежном тлении всего земного, плотского.

не об этом ли поразившие ее впоследствии строки?

Плотные жирные блики городского лета скользят по асфальту, худосочная акация полощется в окнах читальни. Митя Карамазов идет, проваливаясь в снег, встретиться, поговорить с Иваном, и захолустный провинциальный город прошлого века становится необыкновенным, даже чудесным в своей непознанности, как морозный рисунок на стекле, вместилищем одинокой жгучей тайны; воздух над головой расправляется, проникает конусом керосиновой лампы к глубину комнаты, где болит кровоточащий нерв разговора… Как не пусто, наполненно разговаривают герои романа, вроде бы о жизни, но не совсем, потому что еще о чем-то другом, не вполне внятном им самим. Неясным, даже непонятным остался для Жени разговор с Великим Инквизитором, такой значимый для всего романа. Кто он? Не средневековый же инквизитор, хотя и он тоже. Искуситель, дьявол, просто черт? Глупо спрашивать бабушку, для нее ни тот ни другой не существуют, вымышленные фигуры.

– Ты хоть определилась, куда поступать будешь? – нажимала Надежда Николаевна.

– Я же говорила, на исторический.

– Так нужные книги читай: Ключевского, Карамзина. Учебники, наконец. Современная девочка, уже почти девушка и тратит время непонятно на что. А если отвлечься, отдохнуть хочется, прочитай Кнута Гамсуна. «Пан» – какая повесть… капитан Глан!

Женя прочитала, но рефлексия норвежского офицера показалась ей смешной рядом с великими страницами.

– Зачем тебе Достоевский?

– Он гений!

– Ну это еще вопрос. Пушкин, Толстой – да.

Как ей объяснить, что лучшего учебника пока не написано, он доказывает наглядно, что не бывает хороших и дурных людей; и Смердяков, и сластолюбивый папаша Карамазов, каждый из них несчастен, это прожигает сердце какой-то небывалой жалостью. Значит, не бывает плохих людей.

Это большое, сомнительное для многих открытие сыграло с Женей дурную шутку; долгое время она считала всех непонятыми, положительными, пока – один раз хрясть! Другой – ломом по голове! И никого вокруг. Очнулась на пустыре.

Дождик стучит в мутные окна, уже первые суховатые листья секут стекла. Но Женя ничего не замечает. Если можно влюбиться в книжного героя, то, конечно, в Митю Карамазова, с горькой удалью, путешествием в недра собственной души. «Невиновный, а ничего не смог доказать!» Богатая событийность романа затрагивала ее порой больше, чем его другой пласт. Митя с Грушенькой, идущие на каторгу сквозь снежное полымя, это не вызывает слезы, но печальную жажду жизни.

Анатолий Алексеевич приходил теперь к ним редко, обычно с нехитрыми гостинцами. Узнав о Женином увлечении Достоевским, он ухмыльнулся:

– Не хватает еще, чтобы ты какого-нибудь Бердяева стала читать!

– А кто это?

– Мракобес.

– Сам-то ты его читал? – Женя была заинтригована.

– Не читал и читать не буду. С меня достаточно, что Ленин назвал его мракобесом.

– Ну и катись в свой Институт марксизма-ленинизма!

– Я бы сказал, куда надо катиться тебе!

Отец побагровел, пирожки, завернутые в газету, упали на пол.

Сейчас Женя не могла вспоминать об этом без улыбки.

Часто она шла из читальни под проливным дождем, его не мог усмирить зонтик, и Женя чувствовала себя совершенно счастливой, березой, наполненной весенней влагой, щепкой из забора, садовой дорожкой, неповторимо и прекрасно вросшей в этот черт-те какой родной ей город, похожий на кошку, вылакавшую еще не все молоко, город, который еще удивит и ошарашит многих.

Как это бывает в обвально наступившей юности, она неожиданно и остро подумала о неизбежности собственной смерти. Какой она будет? Подумала без страха, как о знакомой.