На серо-черном ноздреватом настиле пустыря прочерчивались, угадывались странные пальмовые ветви. Словно в тропиках наступил ледниковый период и они ушли в жирный перегной джунглей, в плоть земли, а потом, напоминая о былом, о ледяной мистерии Земли, их очертания выступили. Все на Земле напоминает о былом, надо только уметь вглядываться.

Ведь коллайдер, который сможет нас унести в мир элементарных частиц, множественных пучков, разветвлений и тромбов материи, по сути отрицает квантовую теорию, по замыслу он не искажает пространство. Наглядно существует только пять процентов вещества Вселенной. А куда девались девяносто пять процентов – очевидно мыслящей материи? Значит, существует еще неизвестная частица хамелеон, без которой понять эти оставшиеся девяносто пять процентов невозможно. Что это – монада, душа? В древних книгах написано, что первобытные животные, созданные Высшими Силами до человека, были лишь зодиакальными знаками, контурами. Это у Иоанна Богослова они космического, планетарного масштаба. Никто не задумался над тем, что Богослов общается с космосом. В своих видениях он соприкоснулся с другой реальностью. Древние философы утверждали, на заре человечества воздух был полон душами, и те, что находились ближе всего к Земле, спускались, чтобы быть привязанными к смертным телам, преисполненные жаждой жить в них. А по Земле, в те прадревние времена, разгуливали андрогины, и у них была одна душа на двоих.

Сейчас, в створках низких облаков, Женя увидела холодное, лукавое лицо той, о которой она думала многие годы, – торжество математической гармонии, лицо-загадку, в нем, возможно, зашифровано некое послание. Сквозь вуаль облаков проступали сжатые в насмешке губы, тонкий, заостренный нос Джоконды. Мурашки побежали у нее по спине, как в первый раз, когда она увидела итальянку в нарядном альбоме. Отчетливая мысль, пришедшая ей тогда в голову, была, что это Смерть. Почему никто этого не заметил? Тяжелый, холодный, темно-коричневый цвет ее одеяния, сливающийся с волосами, настойчивый взгляд заявляли права на нее, Женю. На стене в музее, на выставке, облепленная замершими, почтительно рассматривающими ее людьми, картина казалась маленькой, но и там Джоконда заявляла свои права, обескураживала знанием о них, чтобы плотно войти, врезаться в память.

Адская шарманка снега продолжала крутиться, ей вторили свистелки, трещалки шотландской волынки; невидимое воинство шагало к своей непонятной цели.

В тот непогожий августовский денек, лежа на своем топчане, Москвичок почувствовал напряжение в обмякшем старческом теле, словно повернулся невидимый ключ; он выпростал из-под рваного одеялка крючковатые руки, стал ими делать пассы и круги, как всегда было перед полетом в неведомое, только странным холодом знобило грудь, спрятанный, заключенный в нем мотор не заводился. «Ничего, разогреюсь», – ободрял себя Москвичок. Ан нет! И хотя что-то взвизгнуло в нем и он ощутил, что барражирует над койкой, никуда не полетел, уперся в нечто черное, вязкое, перед ним мелькнуло лоскутом лицо жены, вспомнил, что его звали Серафимом, и неистово выкрикнул, прощаясь с этой невероятной жизнью, незнакомое слово «литий» – очень редкий минерал, почти не встречающийся на Земле, но входящий в состав почвы иных планет.

Немыслимо, чудовищно. Вся его судьба являла бессмертие, отрицала смерть и на ж тебе! Как легко изошла его душа. Старик лежал на спине с сердито выпученными глазами. Последний комар запутался в жесткой мертвой реснице. Даже один облетевший лист означает приход осени.

Под вечер похмельный дворник заглянул в закуток под лестницей, где стояли ощетинившиеся метлы. Он считал, что дверь, накрепко заколочена, а тут она была распахнута разгулявшимся ветром. «Ну и ну! – только цокнул он языком. – Значит, гад, ночевал здесь без прописки». Но, пошукав по запаутининным углам, ничего не нашел, кроме смятого рубля и двух гривенников, никаких документов. Вызвал участкового, а потом труповозку.

Пока его несли к угрюмой машине, Москвичок не ощущал никаких богатых августовских запахов, у мертвых нет обоняния, а лишь видел вполсилы посмертным зрением обрубки тополей, обросшие крупным бисером листвы. Москвичок, конечно, не знал второго закона термодинамики, что с течением времени возрастает хаос материи, что каждый год в январе рождается ребенок, мальчик, но он не станет вторым Спасителем, тут вторых не бывает, он будет страдать, иногда улыбаться, любить, заведет жену и собаку, забьет, как Гамлет, «стрелку» с тенью своего отца, и те же траурные черви, и тот же выстрел бытия, сражающий наповал.

В захудалой мертвецкой, на окраине города-зверя, кончался рабочий день. Москвичок, брошенный прямо на пол, видел, как молодой прозектор и толстый санитар извлекли у мужчины на столе искусственные хрусталики, вставленные в Глазном институте, – явится перед Господом в слепоте своей, но ведь все слепнут в лучах Его славы.

– Ну а эта аскарида, – санитар ткнул голого Москвичка кедой, – с ним чикаться полчаса, не будем оставлять на завтра.

Старика перенесли на стол, зубилом или пилой (он не видел) вскрыли череп и чуть не попадали на пол, сшибая брезентовые носилки, обеденный хмель мгновенно у обоих выветрился. «Вот это да!.. – застонали они в один голос. – Это кто ж ему эту арматуру засобачил?! Век такого…»

Вся мякоть мозга, этот серый грецкий орех, был утыкан крошечными гаечками, винтиками, пружинками, между полушариями торчал клювик антенки.

– Крепко засадили, не вытащишь! Ты глянь-ка, – не унимался прыщавый прозектор. – Как он с этих хозяйством жил, козел подопытный? Кто над ним изгалялся, скажи на милость. Ведь никто не поверит, и на черепушке ни одного шва. Де-ла! Нет, тут надо профессоров звать! Дело неслыханное, нам не разобраться.

Санитар мясистой лапой в рыжей поросли снял руку прозектора с телефонной трубки.

– Тебе оно надо? – пробасил он. – Мусора набегут, всякая ученая шушера. Ведь не отвяжешься, затаскают свидетелями. А тут, – он масляно улыбнулся, – на бутылек с хавкой нам всегда хватает, я уж о башлях не говорю. Разлюли малина!

Прозектор было не согласился, затеял вялый спор, толковал что-то о пользе для науки, но потом смекнул что к чему и угомонился. А за белесыми, грубо закрашенными окнами морга светлым закатным облаком парил Тот, в кого старик мало верил, часто поругивал, кто сдал его на исходе небывалой жизни.

Москвичка захоронили на выселках Введенского кладбища. Как бродячего пса без документов, под зеленым холмиком с номером 999. Москвичок так и не понял, как попал в петлю Времени, в эту люльку, где ничто не исчезает, где присутствуют даже события, которые произойдут в будущем.