Между тем Тамара, в их отсутствие не теряла времени зря, захотела связать жизнь со вдовым пожилым снабженцем, растившим двух дочек.

– У нас будет пробный брак – благоухая «Красной Москвой», произнесла она то, что тогда было внове, непривычно.

– Со мной-то не разобралась, с собственной дочерью, а тут чужие… – сердито проворчала Женя.

– Оставь ее в покое, – одернула Женю бабушка. – Это не твое дело, пусть будет еще одна попытка.

Анатолий Алексеевич, которому Женя позвонила на работу рассказать о Тамаре, прокомментировал новость так: «Ты же знаешь, мать она никакая, негодная. Тамара, твоя матушка, всегда металась из огня да в полымя, не знала, что ей надо, посмотрим, что будет на этот раз. Дай ей бог, – пожелал он с притворной добротой, – но что-то я не верю, что это долго протянется. Благими намерениями, знаешь, куда вымощена дорога?»

Тамара как-то появилась забрать свой скарб и положила на клеенку варено-копченую колбасу.

– Ешь сама! – грубо заорала Женя, ударив о стол батоном с веревочками. – Мы не нищие.

Тамара надула губы и не задержалась, ушла.

В комнате стало как будто светлее и просторнее без нависающей над ними тенью Тамары.

– Давай-ка, я давно хотела тебе показать, съездим в Александров, где я жила в ссылке.

– Это сто первый километр? – показала свою осведомленность Женя.

– Ну да, тот самый Александров.

– А что, поехали.

Денек выдался погожий, но к полудню небо затянулось тонкой ряской облаков. Дорога заняла чуть больше трех часов – мимо дачного Абрамцева и Хотькова и наконец увенчанного тусклыми куполами Загорска[8].

– В Лавру мы в другой раз съездим, это особая поездка, – сказала бабушка, жуя сдобу недавно вставленными зубами.

– А за что тебя выслали? – приставала к ней Женя. – Ты что-то мельком говорила.

– Потому что такие, как я, неугодны были, – глядя на нее в упор выцветшими серо-голубыми глазами, отчеканила Надежда Николаевна, не озираясь по сторонам, не стесняясь полупустого вагона. – Не нужны мы были новой власти, бывшие, меньшевики, эсеры, недобитки, контрреволюционная сволочь. А как без учителей, агрономов обойтись? Они и на выселках нужны, везде. Вот и выдавали нам волчий билет, кого куда, затыкали дырки. Я дочку взяла – и вперед, пока хуже не стало, кто знает, что надумают, может, шлепнут, может, в Сибирь…

У Жени пошел мороз по коже.

– Как это шлепнут? – спросила она срывающимся голосом. Подумала, сколько ей пришлось вынести, и Тамара, ее мать, девчонкой, как она сейчас, пережила ссылку.

– Запросто поставят к стенке, а ребенка – в детдом; сколько моих товарищей так… Считай, мне повезло.

– Но ты ничего в своих дневниках не пишешь, только, что вы учили грамоте, занимались революционной работой.

– Не обо всем можно писать. Занимались-то, занимались, только не на их мельницу воду лили, с программой неувязка вышла.

В Александров приехали в обед. Хмурый городишко встречал их гроздьями грачей, облепившими высохшие деревья.

– А почему они такие голые, расщепленные? – недоумевала Женя. – И зимой один-два листочка остаются сторожить ветки, а сейчас еще осень.

– И деревья подыхают, как люди. Им тоже уход нужен, надо подрубать ветви, жука выводить.

– Жука?

– Конечно, короеда. Ты глянь, какая здесь свалка, со всей округи. Как деревьям зеленеть?

Женя окинула взглядом захудалую фабричку артельного типа. Колокольня собора покосилась, полуразрушенные палаты Ивана Грозного зияли провалами стен, являли жалкое зрелище. На вопрос Жени – почему так? – бабушка только безнадежно вздохнула:

– Да кто ж их восстановит? Кому нужно?

Среди покосившихся деревянных домишек выступало серое здание школы.

– Вот она сердешная, ненаглядная! Ничего с ней за тридцать лет не сделалось – Но в школу бабушка заходить не стала. – Хорошо, что я химию вела, собака она везде собака, так и химия. Каждый месяц ходила отмечаться в местное ГПУ, на Москве, – бабушка скрестила пальцы, – большой крест, ни разу не приехала за четыре года, как парша какая. Вера с Олей мне сюда писали, так до двадцать пятого года. До революции мы с твоим дедушкой снимали квартиру, своего ничего у нас в Москве не было, и когда разрешили вернуться, дали ту комнату на улице Дурова, с дровяным сараем. Это такая была радость неописуемая! – Бабушка жадно затянулась папиросой.

– Скажи, хорошо, что царя свергли? – задала Женя вопрос, который ее давно мучил.

– Конечно, правильно. Николай был совсем негодный царь, безвольный. Японскую войну продули, а Ходынка? А Ленский расстрел? Его не любили, не простили.

Женя об этом слышала, но не все ей было понятно.

– Говорят, всю семью царскую расстреляли, даже больного царевича. Неужели большевикам не жалко было?

Надежда Николаевна изменилась в лице.

– Ну и что? Жизнь не сказка про Ивана-царевича. Он же наследник престола. Монархию, самодержавие надо было в корне уничтожить. Это была историческая необходимость, – сказала бабушка, твердо ставя точку под разговором.

Женя потом вспоминала ее объяснение, такое непримиримое.

Они услышали трескотню гармошки, уселись на лавочке в заплеванном городском сквере. Напротив, на такой же изрезанной ножом скамейке, расположилась грузная монашка-расстрига, с выбившимися из-под клобука седыми волосами. Перед ней стояло детское ведрышко с наклеенной иконкой, а сама она пьяным голосом басовито пела частушки:

Оцепенелая, пьяная, как растоптанная Россия! «Я с Поль Робсоном хочу…»

Женя громко рассмеялась.

– Ты чего смеешься на всякую похабщину? – возмутилась бабушка. – Как женщина может довести себя до такого состояния? Так распуститься!

«Ясно, про свечу в церкви поет, раз монахиня, – подумала Женя. А Поль Робсон при чем? Монастырь-то закрыли, ее и турнули. Куда податься? Вот побирается».

Бабушка увела ее из сквера, и теперь они топтались на замшелых плитах возле разобранного дома, торчащего, как тощая курица из мутного бульона. Дом причудливым образом вписывался в хрупкую темно-серую синеву предзимья, когда от осени ничего не остается, одно пугливое, раболепное ожидание морозного штурма, снежного натиска, рыжая труха, покрытая патиной ледяных дождей.

Если б они знали, какое сокровище таится у них под ногами. Пропавшая здесь, в Александровской слободе, библиотека Ивана Грозного.