Дня через два, видя Женино уныние, бабушка за завтраком сказала:

– Ну вот что, Женька, мы едем на Кавказ, на море, в Джубгу. У меня есть отложенные деньги, я переговорила с твоим врачом, море, солнце – это то, что тебе необходимо, ты отдохнешь, наберешься сил на зиму.

– А где мы там будем жить? – встревожено спросила Женя.

– Снимем поближе к морю, на юге все снимают, и в Джубге тоже. Незнакомое, нерусское слово лишь задело Женин слух, главное было – море, и оно уже радостно плескалось в ее сознании. Она наконец увидит море, сможет в нем искупаться, сбывалось самое невероятное.

– Спасибо, бабуля! – Она бросилась целовать Надежду Николаевну, но тут же замерла, задумалась. – А как же тетя Оля? Как же мы ее оставим?

– Месяц – это не так уж долго. – Надежда Николаевна потупилась. – Я ведь не виновата, что она не хочет ложиться в больницу, там был бы уход, я ее уговаривала. Наконец, Маруся есть…

Женя вспомнила физкультурную профессоршу, постаревшую, но все еще рьяную.

– Нет, бабуля, я не поеду, я и в городе могу…

– Что значит, не поедешь? – строго спросила бабушка. – Пока еще я решаю. То благодарила, а теперь отказываешься. Ты не представляешь, какая там красота, море! Олю есть кому навещать.

В голове мелькнуло: навещать – от слова вещь, а какая же тетя Оля – вещь? Она ее любимая (после смерти тети Веры) тетка, столько сделала для них, Женя вспомнила и тяжело вздохнула. Ради нее она поступится морем и солнцем.

– Нет, я останусь, – она замотала головой. Видя, что внучка ни в какую, Надежда Николаевна сменила тон, приобняла ее. Ну хорошо, давай так договоримся: ты поедешь к Оле без меня, побудешь у нее подольше, посмотришь, как она, и сама решишь: ехать или нет. Слышишь – сама! Ты уже почти взрослый человек. – Бабушка ей польстила, она скрыла, что уже заказала билеты.

На другой день Женя, нагруженная всякими вкусными покупками, печеньем, яблоками, мармеладом, отправилась к Оле, в домишко, где прошло ее детство.

– Вот молодец, что приехала, Женечка! – обрадовалась Оля, с трудом вставая с постели. Женя заметила: что та еще больше осунулась за десять дней, пока они не виделись; казалось, ее кожа истончилась, как марля, пропускала свет, словно слабое сиянье исходило от морщинистого лица. «Нет, ехать нельзя, мало ли что…» – Чего это ты навезла? Мне не нужно, что у меня было, не съела.

Жене показалось, что тетя Оля знает про дачную историю, но говорить об этом не собирается, и мысленно поблагодарила ее.

– Тетя Оля, – нерешительно сказала она, – бабушка вот хочет на море поехать со мной. В Джубгу, – Жене снова почудилось, что Оля в курсе.

– Это очень красивое место! – оживилась Оля. – Мы с Верой, когда были молодыми, там бывали, плавали, загорали, ты обязательно поезжай.

Жене трудно было представить Олю и Веру, своих любимых теток, молодыми девушками, загорающими на песке.

– Но как же ты тут останешься? Одна?

– Не беспокойся, Женечка, я не одна. Ко мне приезжают, бывает медсестра. Месяц быстро пролетит, и не заметишь. Набирайся здоровья.

Женя колебалась. «Набирайся… а она догорит, угаснет, как тонкая свечка». От этой мысли сжалось сердце. Будто читая ее мысли, Оля приблизила к себе Женино лицо иссохшей рукой:

– Слышишь, поезжай, а то я на тебя рассержусь.

Женя просидела с Олей до вечера, пока белые вечерние мотыльки не стали биться в льняную занавеску.

И вот они отправляются в Джубгу, под Туапсе. Женя смотрела на подаренном ей отцом глобусе, но, ясно, ничего не нашла, даже маленькой точки. Двое с половиной суток в стучащем по рельсам поезде, с махиной паровоза, – из закопченной трубы вываливается ветвистый, едкий дым, а молодой усатый машинист ворочает кочергой уголь в топке. Женя никогда не ездила в дальнем поезде. Плацкартный вагон являл собой привал, маленькое стойбище с заспанными людьми в пестрых халатах, майках и шароварах – почти круглосуточную едальню с нехитрой снедью – жареной курицей, неизменными вареными яйцами, густо посыпанными солью мятыми помидорами, липким ситро.

– Бабуля, почему они так много едят?

– Дома не наелись, невпопад ответила Надежда Николаевна, махнула рукой.

Некоторые практиковали напитки покрепче, тогда начинался пьяный бестолковый разговор, потом нескладно затягивали песню. Первая стоянка поезда – в Туле – была несколько минут, и бабушка не разрешила ей выйти, но в тусклый проем Женя увидела другую, немосковскую жизнь, с привокзальными домиками, женщинами в платочках, ребятней, в надвинутых на лоб кепчонках, сермяжную жизнь, мимо которой, так же, как она, проезжали миллионы людей, мельком глядя, не фиксируя ее в своей памяти. Есть и есть, вот и всё.

– У нас такие хорошие места, – с гордостью говорила бабушка, – оба нижние, – но Женя с непривычки спала плохо, поезд не все время монотонно катил по рельсам, порой останавливался, резко трогался с места, как автобус, и вместе с ним вздрагивала Женя.

Это произошло на вторые сутки, когда уже проехали Курск, с горячей картошкой и хрустящими малосольными огурцами, когда Женя заскучала, погрустнела от этой движущейся клетки, ограниченной натянутыми проводами, столбами, отмеряющими километры одинакового бытия, ничем не затрагивающего Женю. Просто не верилось, что впереди будет загадка моря, манящая синяя стихия.

– Подожди, какая ты нетерпеливая, – увещевала ее Надежда Николаевна, – все в свое время.

Женя до поры вообще не замечала его, не сталкивалась в узком проходе и возле пахучего туалета; он сидел впереди за тонкой переборкой, перегородкой, его пьяный сосед что-то постоянно бубнил на одной ноте, помнится, место около них с бабушкой освободилось – кто-то сошел? – и тогда он, перекинув через руку брезентовую курточку, подошел и спросил: здесь свободно? Или: можно я с вами сяду? Какая разница! Они кивнули. Он сел на деревянную лавку, лобастый, крепкий паренек, больше похожий на юношу, чем на подростка из-за своей осанистости, сразу внушающей доверие, хотя уставившаяся на него Женя поняла, что они ровесники, может, он на год старше, не больше. До сих пор ее совершенно не интересовали мальчики. Он был в синей рубашке и выглаженных брюках, никакой поездной расхристанности.

– Меня зовут Олег, – по-взрослому сказал он.

– А меня Женя. Ты из Москвы едешь?

– Из Москвы.

– Вот и хорошо, подыграла бабушка, хотя чему тут было радоваться?

– Ты в каком классе?

– В седьмом.

– Я тоже в седьмой перешла. – Вот такой был совсем простой разговор. Женя не помнила, пили ли они чай, какое это имело значение, если с первых минут все перестало существовать, кроме них двоих, по крайней мере, для Жени. Он ехал один и не на юг, как она ожидала (каждый год море, надоело!), а к родным и скоро должен был сойти на станции со странным названием Иловайск.

– Пойдем в тамбур, – если бы Олег этого не сказал, она бы сама предложила, бабушка явно мешала, была лишней, могла что-нибудь спросить – надо отвечать.

И в тамбуре они простояли, похоже, не меньше двух часов, никак не замечая остановившегося времени, мужчин, выходивших в тамбур покурить.

– Моя фамилия Юргина, Женя Юргина, я живу в Замоскворечье, на Малой Ордынке, – сглатывая от волнения слова, говорила Женя, будто фразы из учебника, которые надо было перевести на английский.

– У меня фамилия посложнее, – улыбнулся Олег широкой улыбкой киноартиста, в его карих глазах сквозила симпатия: – Ковалев-Корчагин.

– А почему она у тебя двойная фамилия?

– Это долго объяснять, надо касаться истории нашего рода, – не то чтобы заинтриговать, скорее, сказал, чтобы переменить тему.

«Так время же есть, расскажи», – хотела попросить Женя, но не решилась. Олег обитал на Домниковке. «Там до войны жил мой папа! – вырвалось у нее. – Увлекался плаванием, ходил на каток». Он в упор смотрел на нее, словно изучал худенькую, так просто, незамысловато одетую девчонку. Олег сказал, кто его отец с матерью, кажется, историки, – Женя помнила, потом забыла. «Как хорошо жить в нормальной семье!» Ей не хотелось рассказывать о своих разведенных, бедных родителях. Какое-то время Олег молчал.

– Ну, мне пора готовиться на выход, – он посмотрел на взрослые наручные часы (Женя о таких и мечтать не могла) и вернулся в вагон за сумкой.

«Неужели не попросит у меня телефон? – с отчаяньем подумала Женя, но не предложила сама записать. – Что же это? Он сейчас сойдет и все?»

– До свидания, Женя, – он легко встряхнул ее руку, легко спрыгнул с подножки на перрон. На перроне не было толпы, и Женя бросилась к окну, глядела Олегу в спину, пока он не скрылся за торцом вокзала.

– Не обернулся. А зачем? Даже телефона не оставил, – вырвалось у нее. А про себя подумала: «Наверное, у него есть девочка, другая девочка».

– Перестань расстраиваться, – бабушка обняла ее. – У тебя этих мальчиков еще столько будет, не отобьешься. Подумаешь, случайное знакомство в поезде.

Но Женя угрюмо молчала почти всю оставшуюся дорогу. Ей не нужны были другие, будущие, вилами по воде писаные, ей нужен был Олег. Какой он уверенный в себе!

Она удивлялась, удивлялась и сейчас, размалывая ногами ледяной орех пустыря, с его извилин считывались людские судьбы. Она вспоминала Олега нечасто на протяжении жизни, но глубоко и сильно, в разные годы: вот он закончил школу, на год раньше, чем она, поступил как хотел, в физтех? Конечно, не мог не поступить. Почему ей больше не встретился человек с такой редкой фамилией. Во всем большом городе? Во всем огромном мире? Чем так запал он ей в душу, чтобы долгие годы жалеть о не случившемся? Она бы не смогла этого объяснить ни через год, ни через десять лет, есть вещи, которые объяснить трудно вообще – душевную симпатию, иллюзорное ощущение общности.

Женя слонялась неприкаянно по вагону, нестерпимо было видеть укоризненную улыбку бабушки, как только та открывала рот, Женя вставала с полосатого матраса, расстеленного на лавке. «Да я не о том, не о том», – махала рукой Надежда Николаевна. Только радостная близость моря отвлекала внучку. И вот она увидела его совсем близко из окна, резко раздвинула занавески, словно могла вылететь через стекло туда, где ей мерещились крики чаек. Серо-синее, переливающееся, оно было накинуто на обыденную, скучную сушу, как волшебное покрывало, фата-моргана.

– Море! – закричала Женя так, что к ней повернулись сонные пассажиры.

Но скоро оно исчезло, и снова потянулись неказистые домишки, фруктовые садики.

– Скоро приедем, – утешала ее бабушка.

– А ты когда увидела море?

– Это было, по-моему, в Анапе, задолго до революции, лет шесть или семь мне исполнилось, представляешь, как давно…

Женя вспомнила бабушку в аккуратной матросочке, из толстого сафьянового альбома.

Наконец тарахтящий паровоз сбавил ход.

– Всё, Туапсе, – победно сказала бабушка, и они с нехитрой поклажей сошли с поезда.

– Пойдем, искупаемся, – приставала Женя.

– Ну что ты как маленькая, – урезонивала бабушка, – нам еще надо в автобусе добраться до Джубги. – Женя поморщилась.

Тряская душная колымага тащила их целый час по степи. В Джубгу приехали под вечер. В пятьдесят третьем году это был пыльный скромный поселок, где и могли жить бедные отдыхающие вроде них. В снятой половине дома томилась нехитрая мебель, пахло старым прогретым деревом, слегка колыхалась марлевая занавеска, совсем, как у них, на улице Дурова.

– Давай поужинаем, – сказала бабушка.

– Нет, – замотала головой Женя, – я есть не буду, пойдем на море, а то совсем стемнеет.

Она выхватила из сумки штопаное вафельное полотенце, одна нога ее уже была за дверью. Море колыхалось в окошке их жилища, совсем рядом. По тропинке, петляющей между мясистыми кустами отцветающей акации, они спустились на берег, море казалось другим, не тем, увиденным наспех из вагона. Оно менялось просто на глазах: темное, безбрежное, отдающее антрацитным загадочным блеском, оно властно влекло к себе, в свои глубины, откуда и вернуться уже невозможно. И сейчас, в ледяной обездоленности пустыря, бывшей промзоны, Женя ощутила теплый магнетизм моря; по его упругим соленым бокам хотелось хлопать ладонями, чтобы веселые брызги въедались в кожу, а собачьи языки волн лизали ее плечи.

– Так вот ты какое! – счастливо повторяла Женя, довольная первым знакомством, казалось, что и она, пришлая московская девчонка, тоже понравилась морю. Шелковые волны сами держали легкое тело, не то что в реке, наполняли радостью каждую клетку ее существа.

– Не вздумай плавать! – чуть ли не кричала бабушка, сама она стояла по пояс в воде, в самодельном сатиновом купальнике. – Окунулась и выходи, слышишь?

«И вот так будет всегда, каждый раз, – с обидой подумала Женя, – будет следить за любым моим шагом. Всегда».

Женя закинула голову: тонкий месяц с острым подбородком, совсем не такой, как в Москве, напоминал то ли стражника, то ли звездочета, рассеявшиеся облака уже высветлили Млечный Путь.

– Мала еще при звездах купаться, – словно ловя ее завороженный взгляд, сказала бабушка.

Женя растерлась полотенцем, натянула сарафан, поплелась домой. Море умной книгой шелестело за спиной.

Их отдых, их дни тянулись монотонно и радостно. Радостно, потому что каждое утро они с бабушкой отправлялись на импровизированный пляж, расстилали покрывало на мелкой гальке, купались, загорали, было жарко, не всегда хотелось обедать, и они поедали прямо тут, на берегу, сочные, с малиновым пушком персики и ранний виноград. Теперь она узнала море разным: утренним – прохладным, сверкающим золотыми искрами брызг, полуденным, похожим на большую, теплую чашу, закатным – ярко-розовым, пахнущим мякотью арбуза, и каждый раз она восхищенно думала: как малы люди со своими потугами, лодками, кораблями и как они счастливы, что у них есть море. На берегу не было Жениных сверстников, плескались дети поменьше и совсем малышня, ей не с кем было общаться, оставалась только бабушка.

Однажды, искупавшись, они бродили босиком по берегу, Женя призналась:

– Я хочу здесь жить. Давай останемся, да ну ее, Москву.

– Это тебе так кажется, все наскучит, зимой тут не то что летом, неприятно, зябко, с моря дует бора.

– Мне не надоест! – горячо говорила Женя.

– А на какие шиши мы будем здесь жить? – резонно возражала Надежда Николаевна. – Там крыша над головой, у меня в Москве работа, маленькая, но зарплата.

Все это было верно, но скучно. Упоение морем было так велико, что все остальное просто ушло из головы. Олега, своего случайного попутчика Женя не вспомнила ни разу. Отец прислал ей сюда короткое письмо, в котором писал, что завидует ей, отпуск у него зимой, и еще, он посмотрел хороший фильм. Она ответила, что благодарна, что в шесть лет он ее научил плавать.

– Отец очень поверхностный человек, – сказала бабушка, когда она показала отцово послание.

– Но почему же? – не согласилась Женя, море расслабило ее, окружило ореолом доброты. – Он же занимается в драмкружке и вообще…

– Что – вообще? То-то и оно.

Надежда Николаевна записалась в местную библиотеку и вернулась с увесистым томом, с «Обрывом» Гончарова. Теперь, чтобы скоротать время, они забирались в пахучую тень платана, и бабушка выразительно читала ей вслух о нерешительном помещике Райском, странной, экзальтированной Вере… Эти чужие, жившие в далеком прошлом веке, слишком взрослые герои совершенно не трогали Женю. Ее раздражали слова, сентенции о любви навеки. Как можно любить целый век, расчесывать эти свои чувства, когда люди столько не живут даже? «Любовь» должна пережить их самих? Как такое возможно? Художественная абстракция, образ – превращались в ощутимую ложь. «Нельзя так относиться к классике, – досадовала бабушка, видя ее скучное лицо, – сколько людей зачитывались этим романом! У тебя не тонкая душа, ты не способна сопереживать. Не знаю, когда это в тебе пробудится, проснется? Не хотелось, чтобы так и осталась глухой». – «Я не глухая! – дерзила Женя, – над “Оводом” даже плакала». – «Ну, там другое, – полусоглашалась бабушка, – захватывающий сюжет. А тут наша русская природа, русская жизнь, увы, безвозвратно ушедшая».

Пошла третья неделя их жизни в Джубге. Женя заметила перемену в бабушке, она ходила сумрачная, больше курила. Однажды, во время чтения под платаном, Женя, слушавшая вполуха, неожиданно спросила:

– Как там тетя Оля? Ты ж ходишь на почту, вот письмо от Тамары получила…

– Тетя Оля умерла, – медленно проговорила Надежда Николаевна и опустила голову.

– Как умерла? – не поверила Женя. – А мы тут сидим!

– Но у нее же был рак. Она ни в какую не хотела ложиться в больницу, – словно оправдывалась бабушка.

– При чем здесь больница? – вышла из себя Женя. – Она умерла, потому что мы ее бросили.

– Вспомни, как ты обрадовалась: поедем на море! едем на море! – Чувствовалось, ей хотелось хоть часть вины переложить на внучку. – Я не думала, что это произойдет так быстро.

– Что она еще протянет? – захлебывалась слезами Женя.

Нет, в четырнадцать лет терять родного человека совсем не то что в одиннадцать. Женя ощутила близко-близко смерть тети Веры. Теперь никого не осталось, нет больше на свете ее любимых теток.

– Послушай, – бабушка хотела ее обнять. – Для меня ты дороже всех на свете, в тебе – смысл жизни, ты это понимаешь? Никто тебя не будет любить так, как я. Тебе надо поправить здоровье, до конца вылечиться. Это самое главное, все остальное ушло на второй план.

– Даже тетя Оля? Умирающая?

– И она тоже. Когда у тебя будут дети, ты поймешь.

– Нет, не пойму! Она нам комнату не пожалела, а ты… – Наверно, тогда появилась первая трещина, брешь, которая потом затащит их отношения в темный, скользкий чулан. – Всё. Мы не будем здесь доживать, едем в Москву.

– Но я заранее взяла билеты, ты пойми.

– Нечего тут понимать! – Даже лучезарное море померкло для нее. Женя не представляла, что так наспех будет прощаться с ним.

Скучной и бесцветной была обратная дорога; когда взвизгивали тормоза, на верхней, багажной полке вздрагивала корзинка с виноградом.

Тамара встретила их на коммунальной кухне и закричала чуть ли не с порога, тыча бабушке в грудь жирным пальцем с широким кольцом червонного золота, которое носила Оля.

– Как ты могла так поступить? Какая ты жестокая! Не приехать даже на похороны! Я тебе послала телеграмму.

– Мы бы не успели, – робко оправдывалась бабушка, но Тамаре не нужны были ее объяснения, она хотела выпустить пар.

Впрочем, и все остальные жестко осуждали Надежду Николаевну: когда она позвонила Марусе, та, Женя слышала, не стала с ней разговаривать, положила трубку.

– Со временем все уляжется, – успокаивала Надежда Николаевна Женю, – нужно время.

Не улеглось. Женя практически потеряла связь с людьми, небезразличными к ней, помогавшими им после эвакуации.

– Тетя Оля распорядилась, чтобы колечко с бирюзой досталось тебе и еще одно, с жемчужинкой, – бабушка хотела сказать ей приятное, хоть как-то отвлечь от горестных мыслей. Но Женя только фыркнула и потом, в последующей взрослой жизни, была равнодушна к побрякушкам, не знала им цены.