…Странный старичок, уже совсем задыхаясь, донес ее до подъезда, но в квартиру подниматься не стал, как бы растворился в коричневой сгущенке наступающих сумерек; Женя даже поблагодарить его как следует не успела. Время, которое тот тащил ее с Каменного моста по Ордынке, схлопнулось, сплющилось, Женя хотела сказать: «Дедушка, а я тебя вспомнила, я тебя уже когда-то видела – один раз». У нее даже вырвалось что-то такое, и старик словно ответил ей: «Ну и хорошо, что видела, рот-то не открывай, помолчи, хворобу-застуду не впускай». Что он мог сказать отставшей от класса, замерзшей девчонке – что он бывалый, поднаторевший в разных веках и эпохах, ног под собой не чует, хочет как-то отвлечься; вот диво дивное, побывав в стране Кеме, в Египте в четырнадцатом веке до новой эры, узрев загадочного фараона – перед тем как того должны были превратить в страшную мумию?

Бабушка только руками всплеснула, увидев Женю в разорванном пальто и в одном ботике, слушая ее сбивчивый рассказ.

– Что ж ты не привела его к нам? Чаем попоить, да этому старичку надо памятник поставить! – сказала и бурно засуетилась над Женей.

Они с Тамарой быстро ее раздели, уложили, растерли предназначенной для компрессов водкой, насильно вливали в нее чай с медом.

Женя стала плохо спать. Это Тамара глубоко вздыхала, иногда даже вскрикивала, не просыпаясь; бабушка дышала ровно, с чувством исполненного долга, ежечасного, каждодневного, казалось, не оставлявшего ее и ночью. Жене в полусне уже не раз являлся большой скользкий кот, выросший Безымянка, догадывалась она, бродячий, гадящий, которого отовсюду гонят; он грозил ей человеческим пальцем на махровящейся лапе, да, прошло уже шесть или семь лет, Безымянка состарился или вообще сдох, смотрел на нее неподвижными злыми глазами и не спешил уходить, ни скрип соседской двери, ни шум спускаемой воды за стеной, не могли его испугать, и весь кошачий вид говорил – уйду, когда сам захочу. Кошки – особый народ, хозяева ночи, лунные блики вплетаются им в шерсть, перистые облака заворачивают и завораживают их. Совсем недавно Женя считала, что кошки умеют летать, но скрывают это; большими прыжками они выскакивают в форточку, не разбиваются, всегда умело приземляются на четыре лапы. Она не знала, что животные, как и сны, – отражение людей.

Женя погрузилась в леденящую колбу болезни. В эту прорубь она заглянула сейчас, устало замерев посредине пустыря, который ей надо было пройти, как путь из египетского рабства не за сорок лет, а за несколько часов, хотя это они и есть, ведь ей сейчас почти сорок. Квадраты, остовы заброшенных цехов промзоны, похожие на заледеневшие барханы, безглазые монстры; ей слышится рокот и скрежет устаревших механизмов, видится кожевенная фабричка без вентиляции, сотни погибающих, калечащихся, спивающихся людей, иные вешались прямо здесь, в подсобках – с тяжкого похмелья судьбы; ядовито-желтые, прокуренные тени, бедолажьи головы, это они взывали к ней из одичалой, смерзшейся земли, обозначали прошлое, указывали будущее.

Болезнь затянулась в узел, оказалась серьезнее, сильнее обычной простуды, не проходил сиплый кашель, хворь расправляла свои цепкие крылья. Когда спала температура и Женя смогла наконец встать, ее повели на рентген, обнаружилось никем нежданное осложнение – воспаление бронхиальных желез. Женя ощущала мучительную сладость болезни – бабушка квохтала над ней, приговаривая «для меня никого дороже тебя нет, ты поправишься, все будет хорошо, внученька», взбивала какао с маслом, покупала дешевую тогда красную икру, в школу Женя не ходила, пока решали, что с ней делать. Сидя у нее в изголовье, сентиментальная Надежда Николаевна почитывала ей «Неточку Незванову», иногда смахивая платком с вензелем непрошенную слезу. Маленькая соленая капля забиралась в глубокую морщину на щеке, Женя и не заметила, как бабушка состарилась, Женя не умела сочувствовать вымышленным героям из прошлого века и решительно говорила бабушке: «Нашла что читать, старье какое-то. Вот Сталин умер… неизвестно, что будет». – «Всё образуется, детонька, – не обижалась бабушка, ты становишься ершистая, как твой отец. Надо быть мягче, ты же девочка. Настоящие чувства – горе, любовь, сострадание – всегда будут. Их никто не отменит, никогда». Женя вздыхала и неохотно слушала дальше. Когда стало совсем тепло и на асфальте подсохли лужи, Женя все же пошла в розово-серое хмурое здание на углу Полянки, надо было заканчивать шестой класс. Но после уроков отправлялась в дневной санаторий на Мытной, там после вкусного обеда с яблоком вместо киселя она вместе с другими легочными подростками, спала два часа на большой застекленной террасе, согреваемая ярким весенним солнцем. Там, в «дневнухе», Женя с удивлением узнала, что есть дети куда более обездоленные, чем она. За одной девочкой, второклассницей, приходила горбунья-мать, уборщица, держа за руку бледного, как тепличный лук, мальчишку. Как выяснилось, они жили в подвале. Глядя на тоненького, одетого в старье ребенка, Женя перестала тосковать, что у нее нет брата.

Бабушка стала приносить домой работу – корректуру, да и Тамаре повезло с уроками. Это было кстати, потому что Женя из всего выросла, и получилось приодеться. Ей купили терракотовое приталенное платье, одно легкое, летнее с плиссированной оборкой, и туфли из свиной кожи на маленьком каблучке. Теперь она была ростом почти с бабушку, а Тамару она уже переросла.

– Бабуля, не перегружайся, да ну ее, сверхурочную, так проживем.

– Женя, чтоб пойти на поправку, нужны деньги, а мне для тебя ничего не жалко. Запомни, ради ребенка надо жертвовать всем, только тогда он вырастет хорошим человеком. Ты сама поймешь, когда станешь матерью.

Женя не стала и не поняла, не прочувствовала бабушкины слова.

Бабушкина сослуживица позаботилась, и Женю отправили в Хлебниково, на Канале, к знакомым знакомых, где она должна была пробыть лето.

Недалекая поездка на теплоходике по темно-зеленой, коричневой, уже летней воде восхищала Женю. До этих пор она только однажды каталась с Тамарой на прогулочном катере по Москве-реке.

– Смотри, бабушка, – восторженно восклицала она, – на берегу домики под черепицей, какие важные гуси высыпали, или это утки?

– Утки. – Надежда Николаевна сидела рядом с Женей на палубе, обняв ее за плечи, но думая о чем-то своем.

Махровая сирень, персиянка, подмосковная Шахерезада, опутывала жаркими чарами ветвей, переливаясь лилово-синими сапфирами, багряно-розовыми турмалинами, вся пенистая кипень переваливалась через заборы на улицу, и робко прислонилась к буйному великолепию белой овечкой, вплетая в него извилистые пряди, скромная, похожая на медсестру, белая сирень.

– Смотри, она живая! – задыхаясь от счастья, говорила Женя. – Сирень быстро осыпается.

Деревенские купальни утопали в набухшей солнцем воде, незлобно лаяли собаки в дощатых конурах. Теплоходик мягким толчком причалил к глинистому берегу, и они с нехитрой поклажей ступили на покатый склон в молодом клевере.

Женя уже думала, прикидывала, как она будет купаться, наблюдать жизнь кузнечиков и стрекоз в заливных лугах, узнает, где здесь лес, соберет гербарий. В маленькой соломенной шляпке с ленточкой она весело шагала рядом с бабушкой – картинка из детской дореволюционной книжки.

Их, совсем незнакомых, хорошо встретили. Улыбчивая хозяйка, полная женщина средних лет с грубоватым, но приветливым лицом, вытерла руки о передник и сказала, что они вовремя приехали, как раз к обеду, что у Жени будет своя комната с терраской, с сеткой от комаров на окнах. Ее пожилой лысоватый муж засмеялся, когда Женя ойкнула на басовитое мычанье пятнистой коровы, пощипывающей траву за бревенчатым домом.

– Сразу видать, городская, ничего, откормишься на парном молоке да свежих яичках. Свинью мы не держим, грязи от нее много и запах тяжелый. Заходите в дом, что вы стоите?

Для Жени началась увлекательная жизнь, полная маленьких событий, новых впечатлений. В доме было чисто, прохладно. Такой же пятнистый, как мать, телок Кешка тыкался ей в колени доброй детской головой, ждал Жениной ласки. Она как-то надела на его широкую переносицу соломенную шляпку, получилось очень смешно, она пожалела, что у нее нет фотоаппарата.

Анна Петровна и Павел Николаевич, еще на старые люди, нигде не работали, жили своим хозяйством. Прежде чем подоить Светку, корову, сноровистыми руками, Анна Петровна всегда ее гладила, приговаривая: умница, хорошая. Женя смотрела и думала: гладит, добрые слова говорит, а придет время, надо будет – отправит на бойню или сами расправятся и не капельки не пожалеют, ни чуточки. Как они так могут? Но думать об этом не хотелось, не хотелось зацикливаться на печальном. Молоко продавали соседским дачникам, и Жене доставалось. Бабушка, верно, не поскупилась, хорошо заплатила, ее кормили обильно и вкусно.

Дня через три-четыре, после обеда, не веранде, когда Анна Петровна наматывала на руки шерсть из клубка, ни минуты не сидела без дела, они разговорились. Женя рассказала, как их класс ходил на похороны Сталина, как она шла домой в одном ботике и сильно простудилась, а потом началось воспаление бронхиальных желез.

– Я и сейчас еще ПАСК пью, – опрометчиво добавила Женя.

Вечером Женю не позвали за стол, принесли ужин – простоквашу и ватрушку к ней в комнату, а наутро, отворачивая расстроенное лицо, появилась бабушка с большой сумкой, как она поняла, поговорить с Анной Петровной. Жене Надежда Николаевна махнула рукой, чтоб шла на террасу; в дверях вырос хозяин с раз и навсегда испеченным рабоче-крестьянским лицом, не проспавшийся, хмурый.

– В чем дело? – В голосе бабушки Женя почуяла недоброе.

– Надо было правду говорить! – донесся к ней на веранду хозяйкин нервический голос.

Бабушка тихо увещевала ее, и Женя не различала слов. Похоже, взрослые в который раз, не спросив, решают ее участь. Бабушка распахнула дверь, ее щеки горели.

– Собирайся, мы едем в Москву, обойдемся без их дачи… после поговорим.

Женя оцепенело складывала нехитрые пожитки: пару сарафанов, бельишко, парусиновые туфли.

– До свиданья, Анна Петровна! – растерянно попрощалась она. – Извините, если вы на меня обиделись. А за что?

– Не расшаркивайся, – грозно сказала Надежда Николаевна.

– Будь здорова, девочка… – Хозяйка со значением произнесла слово «здорова». – Вы ее плохо воспитали.

– А это уж не ваше дело! Она нормально воспитана, – запальчиво выкрикнула, бабушка, обхватила острые Женины плечи.

– А мы потом не приедем?

– Нет.

– Почему, бабуля? Мне понравилось. Здесь так хорошо!

Они вышли за калитку.

– Хорошо-то хорошо, да ты пришлась не ко двору! – Они зашагали к автобусной остановке. – Катер долго ждать, так доедем. – Было видно, что Надежда Николаевна отсрочивает неприятный разговор, собирается с мыслями. – Не огорчайся, милая. Они неинтеллигентные люди, мещане. – Надежда Николаевна всегда припечатывала этим словом недалеких, мелких людей. – Они вообразили, что у тебя открытая форма, ты можешь быть заразной, они позвонили, и сколько я им ни талдычила вчера по телефону, уперлись – и всё. Я им справку из диспансера привезла, видеть не хотят, стоят на своем: дескать, справка – это клочок бумаги. Ну а тебе не надо было говорить, что лекарство пьешь.

– Они бы увидели, – сказала разобиженная Женя, – что ж, мне надо было под одеялом его принимать?

– Тоже верно. Но ты не расстраивайся, слышишь? Что-нибудь придумаем, не останешься ты на лето в городе, а, Женька?

Женя в последний раз окинула взглядом привольную гладь канала. Стоявшие в тени березки сероватым телом напоминали городских девушек в бане. Хотелось прислониться к тонкому стволу и плакать долго, безутешно. Нет, жизнь решительно не задавалась.