…Я хочу отыскать способ попасть на Небо малым путём, совсем прямым и коротким, совершенно новым путём. Мы живём в век изобретений, теперь уже можно не карабкаться по лестнице, у богатых людей её с успехом заменяет лифт. Мне бы тоже хотелось найти лифт, чтобы вознестись до самого Господа, ведь я слишком мала, чтобы взбираться по крутой лестнице совершенства.

В Щебёнкино были регулярные прилёты, и у брата Бернара накопилось много дел. Гастон часто видел его на развалинах, иногда вместе ходили в столовую, ели борщ и ленивые голубцы. В рюкзаке у капуцина был набор рабочих инструментов: складная лопата, рукавицы, толстые и тонкие перчатки, йод, перекись водорода, Библия, респиратор, защитная одежда, баллончик с дезинфицирующим средством, иконки, крестики и свечки.

В отряде Сергея Кондратюка все знали про брата Бернара – он каждому бойцу послал умильного бумажного Христа, похожего на вылечившегося наркомана. Анатолий Петрович попросил Гастона привести капуцина в гости – ему захотелось креститься, исповедаться и причаститься: «Так и скажите ему, мусью Гастон, мол, хочет потерянный человек принять великое таинство в преддверии неминуемой близкой кончины, вкусить крови и тела во оставление грехов». Чугункова не смущало, что брат Бернар не православный, ему было совершенно всё равно. В исправительных учреждениях попы неоднократно предлагали Чугункову умереть для жизни плотской и возродиться от Святого Духа, однако он всё не решался, чего-то боялся, а к июлю 2022 года дозрел.

«Но ведь я простой монах, ничему специально не обученный, только розы поливал и программки на концерты раздавал!» Брат Бернар нервничал – он не был ни дьяконом, ни тем более священником. Обменявшись эсэмэсками с братом Збигневым, капуцин решил осуществить для Чугункова «чрезвычайное служение», которое разрешало действовать тем, кто сидит на нижних ступенях церковной иерархии, и двинулся с Гастоном в сторону Воробьиной горы.

Гастон Мушабьер толкал велосипед, который был, словно осёл, навьючен сумками и мешками, капуцин шёл рядом, сгибаясь под тяжестью рюкзака. За час до подхода к Воробьиной горе сделали привал на краю зелёнки, ожидая захода солнца.

– Неизвестно, с чем сегодня Лёха под кустами притаился – с винтовкой или миномётом, на всякий случай за пять километров надо начинать молиться или Азнавура петь. Но лучше всего передвигаться в полной тишине и темноте.

– Думаешь, у него нет ночного прицела или тепловизора?

– Раз я живой, то нет.

Солнце медленно садилось, небо полыхало, от земли поднимался живой свежий запах.

– Брат Бернар, любишь ли ты поэзию?

– Мои любимые стихи – это слова молитвы, а что касается элегий всяких и сонетов, то я пас.

– А ведь я поэт. Правда, весьма посредственный. Но в чужих стихах нахожу утешение. Вот мы с тобой лежим в траве, и мне вспоминается стихотворение русского поэта Лермонтова. Про солдата. Не знаешь?

– Нет, конечно. Я в мирской жизни прозаически в «Райффайзене» сидел.

– Это удивительное стихотворение, там про сон о сне, в котором сон. Здесь целых три сновидения, одно в другом, будто матрёшки. Что такое матрёшка, хотя бы знаешь?

– Матрёшка?

– Русская кукла. Её делают разных размеров, и одна в другой прячется. Сначала большая, толстая, в ней сидит поменьше, в той – ещё меньше, и так до совсем крохотной. Само стихотворение – это сон поэта. Ему снится, что он, раненый, спит мёртвым сном и ему снится девушка, которая заснула, и ей снится его труп, о как! Здесь сон поэта, сон героя и сон героини. Последние видят друг друга во сне, всё закольцовано, и уже непонятно, где явь, где мечта. Вернее, всё мечта, мир призрачный, страсти призрачные, и рана дымится на несуществующей картине несуществующего художника. У Рембо тоже есть стихотворение про спящего солдата – не такое сложное, но очень трогательное. Там просто спит молоденький солдат с кровавыми дырками в правом боку… Брат Бернар, что мы здесь делаем?

– Что за вопрос? Ты покрываешь себя воинской славой, я хочу стать святым. Не великим святым, а самым маленьким. Думаешь, это гордыня? Я уверен, что и ты мечтаешь стать на этой войне кем-то побольше, чем простым курьером по доставке еды. Каждый солдат в своём ранце носит маршальский жезл. Каждый монах мечтает стать святым, но многие боятся в этом признаться. А я не боюсь. Знаешь Терезу из Лизьё? Нет? Ну вот, видишь, я тоже могу тебя в чём-то просветить. Эта монахиня жила сто лет назад, и у неё было только одно желание – стать святой. Я читал её сочинения и понимаю, почему Господь упокоил её совсем молодой. Она с утра до вечера требовала от Него сразу всё – скорей, и то, и это: хочу быть крестоносцем, хочу быть апостолом, хочу быть мученицей и священником. Она желала, чтобы её сварили, распяли, бичевали, содрали бы с неё кожу и отрубили голову. И твердила: хочу стать святой. Я, конечно, не такой навязчивый, но тоже очень хочу стать святым. Насколько я знаю, Терезочке, кроме требований, нечего было предъявить, чтобы стать святой. Но и этого оказалось достаточно – её канонизировали. А я уже несколько десятков мёртвых откопал и оплакал. Я открыто говорю, что хочу стать святым, и здесь не гордыня, а смирение. Если бы я гордился, то ни в чём бы не признавался, боясь показаться нескромным.

– Брат Бернар, ты совершенно прав. Конечно, в мечтах я возвращаюсь домой генералом. Мы сотканы из тщеславия и храбро или смиренно, я уже запутался, готовы это признать.

Усталые путники задремали, обоим снились холодные снежные горы: брату Бернару – Альпы, Гастону – Пиренеи. Подул ветер, после жаркого дня и долгого пути под жёстким солнцем стало знобить.

Внезапно послышался отчаянный женский крик. Монах вскочил, прислушался. Снова: завопило, потом жалобно замяукало, потом захохотало, захихикало.

– Не бойся, брат Бернар, это сыч. Я сам, когда впервые его услышал, чуть не помер от ужаса, подумал – ведьма. В этом лесочке семейство сычей. И ещё мне чудится, что здесь кто-то ездит верхом, за мной подсматривает. Сначала было страшно, теперь привык. Всё будет гладко, раз до сих пор не убили, не заколдовали. Смотри, вот-вот стемнеет. Пора в путь.

Друзья вышли на дорогу. Ветер становился сильнее, бледные звёзды исчезли, не успев разгореться, – неслась грозовая туча. Сверкнули молнии, грохнуло. Решили не останавливаться – даже спрятавшись под деревьями, промокли бы насквозь. Гастон боялся за муку и сахар. Впереди в тёмном полупрозрачном пространстве замаячило чёрное пятно. Вскоре оно приняло очертания конного памятника Александру III, что стоит в Петербурге возле Мраморного дворца, ожидая, когда его вернут на прежнее место. Подойдя вплотную, путники увидели грозного всадника, направившего в их сторону двустволку.