Через пару дней Гастон явился в лагерь с новым пополнением, на этот раз рюкзак с продуктами тащил Анатолий Петрович Чугунков, тот самый мужичок, которому в Щебёнкино разбили нос за то, что пожалел юного вора Миколу. Командиру Серёге категорически не нравилась манера Гастона приводить в отряд посторонних. Сбежавший Микола вполне мог быть вражеским шпионом, Анатолий Петрович тоже доверия не внушал: во-первых, от него несло перегаром, во-вторых, попросившись в отряд, он предъявил российский паспорт.

Не вдаваясь в подробности, Чугунков рассказал свою жизнь. Вот что узнали бойцы теробороны: влачил существование в тверской глубинке, был восемь раз судим за воровство, последний срок – шесть лет – сократили за хорошее поведение, под Новый год освободился, поехал на автобусе к старшей сестре в Мариуполь. Был тепло встречен, ел голубцы, познакомился с хорошей женщиной, вдовой, решил, «как порядочный», сделать предложение, но просидел месяц в подвале, получил контузию, похоронил во дворе сестру и двух её подруг, похоронил вдову-невесту, потерял крышу над головой, скитался. «Теперь желаю положительно себя проявить на поле боя и пасть смертью храбрых».

– В россиян будешь стрелять? – спросил Сергей Иванович.

– Боже упаси, выдайте холостые, массовкой поработаю, пушечным мясом. Моя жизнь мне непривлекательна. Но от каски с броником не откажусь.

– Доспехи намародёришь в бою.

Сергей Иванович со скрипом принял в отряд Чугункова, предупредив, что при малейшем подозрительном поступке выстрелит в глаз. Анатолий Петрович был доволен, учился обращаться с оружием и говорить с Гастоном по-французски.

Ему дали старую мосинку, командир научил разбирать её и собирать. «Подающий механизм, шарнирный болт, затвор, шомпол, колечки, ствольная накладка и винты упора», – бормотал Чугунков, трясущимися руками раскладывая винтовку на чистой тряпочке. Потом аккуратно, стараясь не волноваться, начинал собирать, двигаясь в обратном направлении.

Мосинка стала для Чугункова лучшей подругой, он её гладил, смазывал, нахваливал, спал с ней, чмокал по утрам. Наблюдая за новым бойцом, командир ворчал, что в отряде не место юродивым и блаженным.

Анатолий Петрович так увлёкся мосинкой, что даже подзабыл другую подругу – пол-литру. Водки ему не давали, но, к своему удивлению, он не страдал и просыхал достаточно спокойно.

Славик пригласил Чугункова на субботник в церковь – хотелось алтарь привести в порядок, разобрать рухнувший иконостас. Там в награду за усердный труд показал мультик с красными гоночными машинками, потом устроил просмотр «Татарской пустыни». Больше всех алкашу понравился лейтенант Ангустина: он шатался и романтически кашлял, хватаясь за грудь, как и сам Чугунков.

Единственно, что смутило Анатолия Петровича в фильме Дзурлини, – это отсутствие женщин (мать Дрого в эпизодической роли и белую лошадь считать не хотелось). Чугункову был очень важен женский пол, он никогда не был женат, но образ женщины в его картине мира прочно занимал центральное, сакральное место. Женщин он никогда не обижал, готов был любой восхищаться, самой убогой, спившейся даме галантно служил – отдавал последний глоток бормотухи, за кустами целомудренно и деликатно помогал стягивать штаны, чтобы ненароком не обмочилась.

Однажды Анатолий Петрович взломал деревенский дом, но не с целью поживиться чем-то полезным – велосипедом, пылесосом или удлинителем, а чтобы не погибнуть от холода в февральскую звёздную ночь. Дом был готов встречать гостей, тот, кто здесь жил, проявил большую заботу, оставив всё в лучшем виде: русская печь была уже с дровами и растопкой – просто поднеси спичку, в буфете стояли банки с фермерской тушёнкой, вазочка с конфетами и графинчик с водочкой. Под столом обогреватель был готов овеять теплом окоченевшие ноги. Анатолий Петрович, только что яростно рубивший дверь тяжёлым колуном, обмяк, расслабился, поел, согрелся и лёг спать. Утром проснулся от весёлых солнечных лучей, которые блестели на шишечках железной кровати, висюльках старой советской люстры, стёклах дешёвых икон с пластиковыми цветами и напечатанными на бумаге ликами Богородицы, Христа и святого Пантелеймона. Всё было чрезвычайно чисто и уютно, и Анатолий Петрович, оробев, интеллигентно мочился не в угол горницы, а в узкое горлышко пустой канистры с этикеткой «Святой источник».

На столе была пачка фотографий: весёлые дети в разных видах и длинноносая женщина с пышной причёской, видимо, мать и хозяйка дома. Умилившись, Анатолий Петрович взял себе фотографию женщины, порылся в комоде, нашёл дамские трусы с дешёвым потрёпанным кружевом, натянул их на чугунок среднего размера, поставил рядом фотографию и приготовился помечтать в спокойной обстановке о чём-нибудь прекрасном. Тут в дом вошли менты, Анатолия Петровича увезли в кутузку, судили за взлом, к делу присовокупили чугунок с трусами и фотографией и влепили шесть лет колонии.

Чугунков обладал удивительной способностью влюбляться, он влюблялся в любой, иногда вовсе не располагающей к романтическим чувствам обстановке, влюблялся в любую, даже самую неказистую даму, за неимением дамы влюблялся в любой имеющий отношение к даме предмет. Четыре года он носил в кармане носок подруги, умершей во цвете лет от употребления внутрь спиртосодержащих косметических средств, занюхивал им водку, утирал слёзы, натягивал на руку, ногу или иную часть тела. Отросшую, свисающую на нос чёлку закалывал невидимками какой-то Людочки. На мизинце у него было вросшее в кожу колечко одноклассницы. Чтобы построить в мыслях образ прекрасной дамы и испытать восторг чувств, Анатолию Петровичу достаточно было какого-нибудь пахучего обмылка, пустого флакона, тапка, самого скромного предмета дамского туалета, даже какой-нибудь пуговицы в виде цветочка.

Каждый день Анатолий Петрович ходил в фёдоровскую церковь. Славик обнаружил перед иконой «Умягчение злых сердец» букет ромашек в трёхлитровке со свежей водой и роскошный чертополох в битой бутылке – он торчал, как скипетр, над ним жужжал шмель.