Порой мне кажется, что я продолжаю жить из вежливости и что моё сердце бьётся только благодаря моей любви к животным.

Фермер Виктор Павлович Борох взял в плен француза и швейцарца. Он вёл себя так странно, выглядел так пугающе, что не хотелось оказывать никакого сопротивления. Огромный мужик в плащ-палатке с острым капюшоном был похож на назгула. Длинные усы, нос картошкой, тяжёлый взгляд, бородища – всё было сурово и театрально. Конь-тяжеловоз рыл копытом, храпел, похрюкивал, выражая нетерпение, – видимо, ему хотелось растоптать чужаков.

Борох привёл Гастона и брата Бернара в свою кирпичную крепость, окутанную плотным запахом скота. Пленники поняли, что сейчас их убивать не будут: фермер повесил ружьё на гвоздь, поставил на огонь сковородку и вбил в неё дюжину яиц.

На самом деле Борох любезно спасал иностранцев от грозы. Фермер жил один – жена и дети уехали от войны в Польшу, он остался следить за хозяйством, печалился и скучал. Во время вечерних прогулок Борох подглядывал за Гастоном, слышал, как тот бормочет по-французски.

Дома хозяина ждала крупная сука Жужа. С подозрительным ворчанием обнюхала чужаков. Прихрамывая, фермер водил гостей по комнатам, показывал семейные грамоты и награды за лучшие яйца и булки: его жена славилась выпечкой, теперь она месила тесто в городе Величке Малопольского воеводства, в пекарне недалеко от замка Жупны.

Огромная кухня Бороха более походила на библиотеку – среди кастрюль и медных тазов для варенья протянулись бесконечные собрания сочинений: современные, советские и совсем старые, дореволюционный «Брокгауз и Ефрон» поблёскивал золотыми корешками. На икейных полочках для дисков была коллекция самой разной музыки – от Моцарта до «Воплей Видоплясова».

С глубоким вздохом Виктор Павлович поставил старый альбом «Металлики» и достал бутылку самогона. Подперев кулаком косматую голову, задумчиво смотрел, как Гастон с монахом едят яичницу, подгребая корками чёрного хлеба растекающийся желток. В окна бил дождь. Француз чокнулся с фермером в четвёртый раз. Брат Бернар не пил и чувствовал себя не в своей тарелке – его мучили песни «Кукловода», он не выносил хаоса звуков тяжёлого рока. Попросил сделать потише. Борох захохотал:

– Ты похож на иракского террориста. Арабы не выносят такую музыку, она их вводит в культурный шок. Сейчас «Энигму» тебе поставлю, вот, наслаждайся. Мои звери тоже капризные. Козёл фанатеет от Кобейна, а свинья требует Маре и Куперена.

Фермер говорил на своём английском суржике, поначалу друзья с трудом его понимали.

– Агенты ЦРУ пытали музыкой сторонников иракского сопротивления. Те сходили с ума и бились головой о стену. Их заставляли слушать «Металлику» двадцать часов в сутки. Как такое может выдержать мусульманин, человек, выросший в пустыне, там же совсем другие звуки: треск костра под звёздами, завывание муэдзина, редкие выстрелы. Для бедняг это была сатанинская какофония, вой шайтанов и джиннов. Я считаю, что Буша надо было к стулу привязать, наушники надеть и на полную громкость «Эй-си/ди-си» включить на пару дней.

Монах уточнил:

– Американца Буша?

– Да, американца. У меня в голове список американцев и американок, которых я бы приговорил к прослушиванию хеви-метала. Захотелось кого-нибудь поссорить? Изволь, «Кисс» двадцать часов без перерыва на обед, ещё и с видеорядом. Если позитивно не подействует в воспитательных целях, то муэдзина. Мешок на голову, наручники – и муэдзина. Тогда бы не вы со мной здесь сидели, два странных пришельца, а моя законная супруга, и пахло бы не яичницей, а варениками с вишней и клубникой. Американцы очень хитрые, нашими руками российскую армию крошат, из-за океана шоу смотрят и радуются, чипсами хрустят.

– Они вам помогают, – неуверенно сказал Гастон.

– Это только потому, что им выгодно. Их цель – отжать. Они потомки колонистов, отжать – у них в крови.

– Что они отжимают?

– Всё, что плохо лежит.

– Ты считаешь, война из-за Америки?

– Война из-за жадин, трусов и глупцов. Войны всегда будут, потому что мы навечно дураки. Совершенства от нас не жди. Я тебя спать положу в комнате старшей дочки. Видел у неё там ткацкий станок? Прабабушкин. Она ткёт ковры и в шерстяные нити накрепко вплетает разные цветы и травы. Так вот, в нас сидит глупость, как крапива в Светкином коврике. Во мне, и в тебе, и в тебе, брат Бернар.

– Я в швейцарском банке работал и считаю, что все беды из-за богатств, их должно быть как можно меньше.

– Верно. Народ – за мир, за войну – банкир.

– Я дал обет нищенства.

– И что – полегчало?

– Да, на шаг приблизился к святости.

– Ну, поздравляю. Как тебе «Энигма» – тоже не очень? Могу «Дэд кэн дэнс» поставить.

– Брат Бернар предпочитает пение птиц. А российским генералам какую бы музыку поставил? – спросил Гастон.

– Похоронный марш Шопена.

– А своему украинскому правительству? – спросил капуцин. – Оно у вас чистенькое?

– Тоже глупцов и мерзавцев хватает. Но это моё правительство, как ты верно заметил. И я его склонен критиковать в последнюю очередь. Я патриот-обскурантист. Своя рубашка ближе к телу. Наливай, Гастон. У меня было стадо, племенной скот, большой генетический потенциал, пришлось эвакуировать в Ивано-Франковск. Всех отправил, с бычками прощался – плакал.

– Сам не пошёл воевать? – спросил Гастон.

Фермер задрал штанину – показал протез.

– Я навоевался в пятнадцатом году. Задел растяжку. Пока меня не приглашают, если позовут – пойду.

– Мне показалось, в хлеву кто-то блеял.

– У меня новое стадо. Собрал бродяг и калек. По всей Донетчине прилетало. До нас оккупанты не дошли, но огнём пуляют. В Бахмутском районе погибло семнадцать тысяч свиней, это же трагедия. У кума пятьдесят коров на глазах сгорело. Миллион куриц, миллион коров, сто предприятий разбомбили. Я всех своих эвакуировал, кроме Жужи и Кореша. Кореш уже немолодой и нездоровый, как и я, – прихрамывает, у него тендинит, воспаление сухожилия, я его лечу, он меня возит. Ну, будем здоровеньки! Закусывай. Мы с Корешком собрали всех бродяг в радиусе десяти километров – несчастные, обгорелые, запуганные, покалеченные. У меня им хорошо. Пока. Неизвестно ведь, что дальше будет, сколько нам жизни осталось. Как-то заехали в разбитую деревню, слышу лай, вой, визг. Грандиозную картину увидел, страшное сражение, подлинное геройство. Псы одичавшие, штук шесть, на свинью напали, а защищает её – козёл! Она покусанная визжит, а Ося бросается на врага, нескольких агрессоров уже раскидал. Из местных один дедушка остался, сказал, что козла Остапом зовут. Так бы я его Орлом назвал или Хаймарсом, нам ведь скоро «хаймарсы» дадут, и всё поменяется. Остап пришёл в деревню в начале войны, видимо, стадо его погибло, и он пустился в бега. Прибился к одному мужику, жил у него пару месяцев. Новый хозяин ждуном оказался, переметнулся на сторону врага, пошёл против братьев своих воевать.

– Знаю похожую историю.

– А, ты про Лёху-баяниста? Известный человек, по радио выступал. Музыкант он, может, и хороший, но на голову больной. Наливай ещё… Я забрал и козла, и свинью, и дедушку – он в саду в беседке спит на свежем воздухе. Знаю, что ты возишь еду Серёгиным парням. Я им уже отдал, что было, – муку, тушёнку. Если придётся, забью моих калек. Но Остапа и Регину не пожертвую. Они удивительная пара, всё время вместе. Козёл от свиньи не отходит, поначалу меня бодал на нервной почве – когда я хотел её покормить или подстелить соломки. Боится за неё, как за невесту. А так – всё возьмите для дела. «Сила мира не в оружии, а в людях доброй воли». Хотя ещё тысяча гаубиц нам не помешает.

Брат Бернар, утомлённый долгой дорогой, клевал носом. Борох проводил его в чистенькую комнатку с окнами в сад, кинул на диван подушку и одеяло, отечески похлопал по лопаткам, пожелал спокойной ночи, а сам пошёл на кухню к Гастону допивать самогонку.

Французу хотелось выведать про Лёху – странного человека, музыканта и снайпера, который засел на вершине Воробьиной горы с винтовкой и миномётом, чтобы убить брата Серёгу и прочих бойцов отряда теробороны. Вот что рассказал Борох тёмной ночью, когда грозовая туча быстро летела на юг, плюясь молниями и постепенно высвобождая весело разгоравшиеся звёзды:

– Кондратюки поцапались после четырнадцатого года. Серёга сказал, что дед был бы за незалежную Украину, а Лёха возмутился – он считал, что знаменитый танкист, герой Советского Союза служил бы только России. В общем, деда не поделили, а он для них был всем – воспитателем, учителем, товарищем, единственным образцом для подражания. В результате они сделали самое страшное, что только можно себе представить, – направили друг против друга оружие: Лёха бросил в брата телевизор, а Серёга отомстил за себя поленом или лопатой, я не знаю подробностей. Хорошо, что дед Кондратюк давно в могиле. Хотя, может, встаёт из неё, костями гремит и воет. Он жил ради внуков, сделал из них сильных музыкантов, настоящих виртуозов. Как они «Нафинг элс матерс» дуэтом исполняли – вся Донетчина рыдала. И Баха, и Пьяццоллу. Лёха говорил, что не хочет быть под носатыми олигархами и заморскими хищниками. Переместился на территорию самопровозглашённой республики, там ведь ни хищников, ни олигархов. Это я иронизирую.

– Понимаю. Что дальше?

– Серёга остался в Сироткино. Была надежда, что братья помирятся, но вскоре случилась трагедия, и Лёха чокнулся окончательно и бесповоротно. Был обмен любезностями – в семнадцатом году. Они нам – здрасьте, и мы им – здрасьте. У Лёхи погибла внучка: прилетела наша ответка, когда Тонечка шла в музыкальную школу. Лёха увидел, что ребёнок в траве лежит, и сошёл с ума. Ни с кем не разговаривал, стрелять учился, больше ничего не делал. Этой весной пошёл в ополчение, занял своё родное Сироткино, теперь, говорят, дежурит на Воробьиной горе, ждёт, когда Серёга в прицеле засветится. Ты закусывай, не стесняйся – вот огурчик, яичко, всё, чем богат, вот сала кусочек… Где-то я Лёху понимаю. У меня внуков пока нет, дети – школьники. Но я бы тоже обезумел, если бы родную девочку без признаков жизни увидел.

– Трагедия! – отозвался Гастон, аккуратно снимая скорлупу с яйца. – В моей семье случилась похожая история. Я имею в виду гибель ребёнка. Дядя Алонсо, мамин брат, живёт в Пиренеях. У него большой дом, вокруг пробковые деревья, оливковые рощи, трюфельные угодья, в общем – богатый человек, аристократ. Алонсо де Арбуэс. У него была единственная дочь, Мария, он её очень любил. Моя кузина. Мария вышла замуж за аптекаря, красивый парень, умный, можно сказать – учёный. Всё бы ничего, но с сынишкой у них были проблемы – родился здоровенький, однако в какой-то момент стал тормозить в развитии, с трудом ходил, не мог держать равновесие. Умненький, животный мир любил, в рыбах разбирался. Но какой-то слабенький. Отец его лучшим врачам показывал – никто не мог поставить диагноз, все светила расходились во мнениях. В конце концов решили, что болячки Педро – так малыша назвали – это последствие вакцинации. У дяди Алонсо прислуга была – перуанцы, большая семья с детьми. Бывало, маленький Педро бежит за играющими сверстниками и вдруг – бац – заваливается в колючий кустарник. Там ведь всё в колючках, природа такая. И лежит, пока не обратят внимание. Достают – весь в капельках крови, как Христос. И так каждый день. Выписали ему английского тренера, чтобы в гольф играл и учился балансировать. Помогло, но не особо. Так вот, Мария из-за этого всего была нервная, иногда срывалась, могла начать скандалить на пустом месте. Но это сердце материнское болело. Муж был к ней внимателен, отец обожал, но помочь её горю близкие не могли при всём своём желании.

Однажды дядя Алонсо устроил грандиозный праздник по случаю окончания ремонтных работ в усадьбе. Работы были серьёзные, усадьба-то старинная: меняли коммуникации, рыли бассейн, реставрировали часовню. Вечером на улице накрыли стол на сотню человек – пришли рабочие со своими семьями, художник, который фресками занимался, сами де Арбуэсы были в большом количестве, прислуга, куча детей, собаки. Всё было хорошо до тех пор, пока Педро не пропал. Его, как обычно, нашли в колючках, бедного, заплаканного. Это он снова бежал за ребятами и неудачно завалился в темноте. Мария сразу на всех разозлилась, что не уследили, села в машину и уехала. Думали, остынет и вернётся через часик. Но она пропала. Не вернулась ни через час, ни на следующий день. Её искали по всему миру, на разных континентах – глухо.

Прошло пятнадцать лет. Педро вырос, со здоровьем лучше стало, университетов не кончал, но деду очень помогал, хозяйство-то огромное, а он, получается, единственный наследник. Пять лет назад в горах был сильный пожар. Лес вокруг усадьбы был охвачен огнём. Всё лето стояла сушь. Запылали маки́ – километры непроходимого вечнозелёного кустарника и низких таких деревьев.

– Знаю, у Проспера Мериме в маки прячутся все, кто не в ладах с законом.

– Да. Ну так вот. Старый Алонсо и Педро самоотверженно отстаивали усадьбу, они, конечно, не одни были, там и вертолёты, и сотня пожарных с огнём боролась.

Когда пламя утихло, взору бедных де Арбуэсов предстало жуткое зрелище: совсем недалеко от дома, в ложбине, которую оголил пожар, пожравший плотные колючие заросли, был разбитый автомобиль Марии. Недалеко от него нашли её останки. То есть она была ещё жива после аварии, смогла выбраться из машины, возможно, звала на помощь, но её не услышали из-за гула гостей.

– Она ухнула в кусты на обратном пути?

– Да. Не справилась с управлением. Каково было дяде Алонсо, он за сутки постарел на двадцать лет, в развалину превратился. А Педро понял, что мать не бросила его, чтобы начать новую жизнь, – некоторые ведь и такое предполагали.

– Выпьем по последней – за упокой души Марии, за упокой души бедной Лёхиной Тонечки… Жуткую историю ты мне рассказал. Но в ней нет подлинной драмы, просто несчастный случай. А у нас в Донетчине разборки на уровне Каина и Авеля, Ромула и Рема, Святополка Окаянного, пошедшего против братьев. В гибели ребёнка Лёха винит Серёгу, хотя сам к террористам потопал. Дома надо было сидеть, а не романтически в Донецк всей семьёй ехать. Дурак всех подставил – жену, сына, невестку. Их из Сироткино никто не гнал. Я думаю, что его ненависть и отчаяние подпитываются сознанием собственной вины. Лёха не хочет признавать ошибку и сваливает всё на Серёгу, будто это он в девочку целился. Хочет подстрелить Украину в Серёгином лице, а на деле – себя разрушает. Ведь главное – кровь родная, семья, а не отвлечённые идеи. Общественный и экономический строй должен стоять на фундаменте родственных связей.

– Во Франции так не считают. Родовая община осталась в Средневековье. Теперь – только цех. Можно ещё рюмочку?

– Наливай. У вас кровь давно перемешалась, то мавры на вас набегали, то сами вы Алжир бомбили. Колонисты всегда рискуют превратиться в колонию. Захватывая – подставляешься. Захватчику нельзя расслабляться, нужно быть начеку и не сбавлять агрессию. На юге Европы все с арабами скрестились. В Англии и США похожая история – чистого англосакса днём с огнём… Европейцы расслабились в своём мещанском гуманизме, и теперь у них, то есть у вас, проблемы. Правда, что мусульмане запрещают вам в гусиную печёнку коньяк добавлять? А вот американцы – вечные воины, боевые слоны и комары.

– Ты мне Славика напоминаешь, он тоже любит этнические темы поднимать, расовые теории строить.

– Я семью в Польшу отправил, если дочки выйдут за поляков – только рад буду. У меня много польских друзей, всегда с ними общий язык находил и полное взаимопонимание. Нас роднит восприятие жизни – нутряное, крестьянское, рациональное, без особых фантазий. Хочется своего, простого, добротного. Не трогайте наше! – Борох стукнул кулаком по столу.

– Я слышал, Львов был польским.

– Не лезь, мы договоримся.

– Да не лезу, просто спросил для общей информации. Я бы ещё выпил.

– Так наливай, что сидишь, как рыба об лёд.

Гастон сказал, что уважает индастриал-метал. До глубокой ночи пили свои «последние», слушали «Министри» и «Рамштайн».