Он терпеливо ждёт своего часа, который всё не наступает, он не думает о том, что будущее страшно укоротилось…

Гастон, как обычно, нарисовался под Воробьиной горой, на руинах Фёдоровки, ранним утром. В роще пели птицы. Славик спал в своей «могиле» с томиками Бирса и Буццати на могучей груди. За завтраком, выгребая гречку из красной туристской миски, делился соображениями насчёт «Татарской пустыни»:

– Это мощная метафора всей нашей жизни. В мирное время человек с утра до вечера занимается чем-то незначительным, несерьёзным, решает потихоньку мелкие проблемы, крутится в бытовухе, как в панировке, но при этом трепетно ждёт, когда же наступит тот самый, решительный, наиважнейший момент, к которому нас готовили небеса. Ждёт, но ничего не происходит. Отвлекается, потихоньку расслабляется, хотя тревожные огоньки перемигивались в темноте, и вдруг – бах, как обухом по голове.

– Ты про смерть? – спросил кто-то из бойцов.

– Для кого-то это смерть, для кого-то внезапно нагрянувшая любовь. У Буццати в крепости на краю бесконечной пустыни гарнизон поджидает опасного врага. Но того всё нет. Проходят дни, месяцы, годы – и тишина… Никого. Ничего. Ожидание становится невыносимым, и у лейтенанта Дрого едет крыша. У всех едет. И когда наконец появляется враг, некому дать отпор – все чокнулись и разъехались.

– Намекаешь? – Командир Серёга хлебнул кофе и вытер усы. – Ну и кто у нас чокнулся? Кто разъехался?

– Пока всё хорошо, но вот затишье нервирует. Ночью в моей яме Сеть появилась, посмотрел кино. Идеальный фильм, звёздный состав. Серёга, я тебе ссылку пошлю.

– Да смотрел я. А ты знаешь, что смартфоны в зоне боевых действий запрещены?

– Это только вчера. Обычно я в церкви кино смотрю, там благодать сигнал не пропускает. А в нычке, если приспичит поиграть, отвлечься, симку вытаскиваю, авиарежим включаю.

– В любом случае опасно. Все ребята это понимают, ты один дисциплину нарушаешь. Передаёшь врагу нашу геолокацию. Выброси мобилу, могилу ветками прикрой, полиэтиленом. Другой маскировки предложить не могу.

– Так ведь нету этого врага! Сколько дней сидим, ждём, когда появится. Согласись, история Буццати нашу ситуацию напоминает. Правда, мы не такие красивые. Хотя ты, конечно, не хуже фон Зюдова, когда тот с усами. Без усов не похоже, а с усами – одно лицо. Хорошо, уберу смартфон, не нервничай. В алтаре под кирпичиками схороню. Мы – как в Бастиано: оторваны от основных оборонительных сил, противник надвигается, его пока не видно и почти не слышно, но он рядом. Нападение – неизбежно, и в этих печальных обстоятельствах мы предоставлены самим себе. Но не надо забывать, что мы воюем не только с внешними врагами, нас осаждают и внутренние. Самые опасные враги – это наши непобеждённые недостатки и слабости.

– Это ты, Славик, заврался. Мой враг номер один – сам знаешь кто. И вырос он не из моей слабости. Лёха сам по себе такой.

– Но ведь он тоже вылитый фон Зюдов с усами. Почему Лёха не с нами?

Серёга молчал, пуская дым в небеса.

* * *

Отряд теробороны две недели хоронился в «могилах» в ожидании атаки соединённых сил. Затишье нервировало абсолютно всех. Было ясно, что враг мобилизуется и скоро попрёт с Воробьиной горы со всей своей мощью.

«Что может остановить рашиста? Только милость Божья». Несмотря на увлечение эзотерикой карманного формата, Славик в ответственный момент возвращался в рамки добропорядочного христианина, мелко крестился и бормотал «Отче наш». Было дело – жаркими ночами, упившись пивом, прыгал со своей Лесенкой через очистительный огонь, пожертвовал Перуну водонепроницаемые часы для активного отдыха, на концертах «Ин Экстремо» подхватывал германские заклинания «верви низвергни, вражьих пут избегни», но летом 2022 года перед лицом смерти выдавал только тексты из молитвослова.

Брутальная внешность мускулистого бритоголового Славика была обманчива – в его украшенной наколками груди билось сердце мистика и мечтателя. Внутренне он был похож на чувствительных и ранимых героев немецких романтиков девятнадцатого века, иногда на него «накатывало», он терял силу воли и всякое терпение, ему казалось, что тёмные силы поместили его в стеклянную призму и похитили тень.

Когда солнце стояло высоко в синем небе с красивыми, будто из бумаги вырезанными, облачками, тёплое золото обливало траву и деревья, а насекомые стрекотали про Вечность, которая смеётся над Генштабом и высокоточным оружием, Славик вспоминал какого-то своего специального беса, который приходил именно в тихий полдень и портил жизнь больше, чем вся адская нечисть.

Славик его никогда не видел, но чувствовал за спиной. Впервые бес явился к нему давным-давно: в детском лагере, на тихой аллее с фонтанчиком и бюстом советского лётчика. Маленький Славик гулял один, ребята разбежались. Настроение было хорошее, на обед – рассольник и макароны по-флотски, вечером собирались купаться и есть оладьи с повидлом. Мальчик замедлил шаг, прислушиваясь к шелесту воды, вглядываясь в волевое лицо бронзового героя, и вдруг ощутил дикий страх. То есть, если бы ураган налетел на лагерь и вышиб все окна и двери, унёс бы всех нянечек и вожатых, маленькому Славику не было бы так страшно, как в этот ясный летний час среди глубокой тишины.

Чтобы приручить полуденного беса, Славик, став уже большим мальчиком, выбил его морду на внутренней стороне запястья, иногда давал ему щелбан. Под Воробьиной горой нервы у Славика сдавали. Тишина пугала. Хотелось, чтобы скорее уже началось – загремело, завыло, заорало и сдвинулось наконец с мёртвой точки.

* * *

Гастон рассказал камрадам про капуцина. Славик подивился высокой концентрации франкоязычного люда в окрестностях Воробьиной горы, а Сергей Иванович горько усмехнулся:

– У Лёхи тоже есть француз, он голову готов сложить за самопровозглашённую республику.

– Компатриот – с той стороны?

– Да, Гастон. Позывной Катар. Не дай тебе боже с ним повстречаться. Они там все отморозки. Один ихний повар на протезах чего стоил – молодой парень, безногий инвалид, кулинарными изысками занимался и, как выяснилось, наших пленных собственноручно расстреливал. Питерский, начитанный, образованный. В гости явился сеять разумное, доброе, вечное. Генерал полевой кухни. Получил пулю в лоб от нашего снайпера, с мозгами кашу приготовил. Но главный мерзавец – Лёха.

– Кто такой этот Лёха?

Не ответив, Сергей Иванович отошёл в сторонку.

– Хозяин Воробьиной горы, снайпер, который до сих пор тебя не убил по неведомым причинам, – пояснил Славик.

– Я пою ему песни. Шансон. Видимо, поэтому не убивает.

– Очень на него похоже.

– Теперь дорогу знаю, могу вслепую ездить по ночам. Патрон Лёха спит.

– Будь осторожен, Гастон. Я тебя сюда заманил и несу за твою жизнь ответственность.

– Что ты знаешь про Лёху?

– Да всё знаю. Смотри.

Славик промотал в смартфоне ленту фотографий и сунул Гастону под нос чёрно-белый снимок с молоденьким усатым Максом фон Зюдовым в комбинезоне и шлемофоне советского танкиста времён Великой Отечественной войны.

– Это их дедушка. Танковый ас Василий Кондратюк. Герой Советского Союза. Баянист. Директор музыкальной школы номер один посёлка Сироткино. Погиб не в бою. Его, старика, мазурики по голове бутылкой огрели, позарились на пенсию. На войне он был в экипаже с Заикой и Пятачковым, ходил под командованием Дмитрия Фёдоровича Лавриненко. А Дмитрий Фёдорович был выдающимся танкистом Красной армии. Один мог выскочить из лесочка и напугать до усрачки колонну панцерваффе, кстати, у них штандарт такой розовый, красивый – орлуша в лапках свастон держит, я бы на левой лопатке набил, рукой двигаешь, так будто полощется на ветру… Лавриненко сам Гудериан боялся. Ну и Кондратюк был исключительный – дерзкий и ловкий, на своей тридцатьчетвёрке бросал вызов восемнадцати вражеским машинам. Выскочит эдаким чёртом, жахнет по бортам головных танков, потом по замыкающим и по центру колонны. И овражками, овражками на новую позицию. Мочили фрицев в Западной Украине, под Орлом и Мценском. Лавриненко погиб в сорок первом, а Кондратюк в девяностых. Успел внуков вырастить, сделать из них музыкантов, а они вон что…

– Что?

– Пытаются друг друга укокошить. Серёга, наш командир, родной брат Лёхи, который с миномётом сидит и в нас целится. Фрэр по-вашему. Такая поистине библейская драма.

Это тоже советские стихи. Чувак убил брата, чтобы «пышно расцвела» республика и «набухли свежестью плоды».

– Поразительно, как это в вас, славянах, уживается?

– Что именно?

– Несоединимое. Чёрное и белое. Всё очень запутанно. Логика бессильна.

– О чём ты? Что мучает нашего Гастончика?

– Гастончика мучают твои татуировки и умозаключения. На тебе и свастика, и купола православные, и руны, и козёл. Читаешь советские стихи, вспоминаешь героических танкистов, при этом проклинаешь русню. Хотя ты этнический русский. Иногда мне кажется, что у тебя в голове марсельский буйабес: кто там только не плавает.

– Это следствие моей духовной многогранности. Какой ты стал рассудительный! Во Франции припарковаться нормально не мог, с микроволновкой не справлялся, был шутом гороховым, а тут видишь все изъяны мироздания, тероборону кормишь, меня, начитанного, критикуешь. Хотя и у тебя марсельский буйабес. То фашиста де Арбуза, дедушку, жалеешь, то «либертэ, эгалите, фратернитэ» выдаёшь, как попугай, к месту и не к месту. Что ещё тебя мучает, Гастончик?

– Семейная история Лёхи и Серёги. Их вырастил любящий дедушка, как они стали врагами?

Славик глубоко задумался, французу показалось даже, что задремал. Бойцы негромко переговаривались, шутили, кидали землю лопатами – помимо личных «могил», решили сделать в своём Бастиано одну братскую, чтобы вместе чай пить и в карты играть. Сергей Иванович давал указания, как положить на пол доски и рубероид, как протянуть поверху чёрный полиэтилен.

– Пойдём-ка, я тебе наглядно объясню. – Славик встрепенулся, повращал могучими плечами, хрустнул шейными позвонками и повёл Гастона к церкви, которая, как перст указующий, поднималась посреди раздолбанной Фёдоровки.

Боженька синим глазом смотрел на своих гостей через дырку в куполе. Взрывной волной выбило окна, сорвало иконы. Часть кладки обрушилась внутрь. Гастон споткнулся на куче кирпича и больно ушиб колено.

– У меня на груди квадрат Сварога, но я здесь всё прибрал. Думаю, он не обидится.

– Кто?

– Да бог-кузнец. На ноге немного места осталось, хочу набить ещё и молот, мощный оберег. Помогает защищать славянский мир. Надеюсь, и Христос не обидится. Тут был пожар, я обгоревшие иконы протёр тряпочкой, в угол сложил. А здесь алтарь. Вот, на стул поставил целые образа и цветочки в баночке. Засохли, но это неважно. Три иконы уцелели, самые прекрасные. Вот икона Богородицы, «Умягчение злых сердец» называется. Видишь, какая красавица. Она мне всё простит – и руны, и козла. Всех простит, хотя грудь семью мечами пробита. Только представь, каково это – жалеть людей, когда в тебе столько железа. Береги мою Лесенку! – Славик чмокнул эту Богородицу и перешёл к следующей, подкопчённой. – «Неопалимая Купина»! Благодаря ей церковь полностью не сгорела. И здесь Она красавица, как моя Лесенка. В одной руке младенца держит, в другой – Небесный град Иерусалим, там царствует уже подросший Боженька. Я люблю моих древних богов, всех этих грозных бородатых мужиков, похожих на байкеров. Однако на нынешней войне становлюсь христианином и отчётливо вижу: наш Киев – это Новый Иерусалим, место особенной силы, источник света, окошко в небо для Берлина, Вашингтона и всего человечества.

Славик приложился к «Купине» и обратил внимание Гастона на большое тёмное «Сошествие во ад».

– Эта икона тебе объяснит устройство нашего мира. Что ты тут видишь?

– Пёстрая компания. Все в сборе.

– Конечно, как в нашей жизни.

– Наверху приличные с нимбами. Чинно беседуют. Внизу рогатые бандиты, красное чудище скалится.

– И заметь, это всё в одном пространстве, на одной доске. Они прекрасно уживаются, как белый ром и лимонный сок. «Май дайкири ин „Флоридита“, май мохито ин „Богедита“»[10]. Ад и рай в одном стакане. Иначе не работает. А самая яркая иллюстрация этого экзистенциального коктейля – Кондратюки Лёха и Серёга, внуки легендарного танкиста-баяниста, который боролся за мир во всём мире. В Ютубе есть запись, как они мальчишками дуэтом играют Рондо-каприччиозо. Это потрясающая музыка, отчаянная, революционная и смертельная. То есть ты слышишь стук копыт, кавалерия несётся, но вскоре закрадывается подозрение, что всадник апокалипсиса в отряд затесался. Великолепно играли, всё Сироткино ими гордилось. А теперь Серёга готов сжечь родное село, лишь бы выбить оттуда Лёху. А Лёха с горы целится в Серёгу.

– Что случилось?

– Разошлись во взглядах. Поддались на провокацию.

– Чью? Вот этого? – Гастон ткнул пальцем в дьявола, который спокойно и уверенно сидел в нижнем углу иконы.

– Да. Сотрудников адских спецслужб.

– В соборе, где меня крестили, похожая скульптурная композиция: Пречистая с младенцем и прямо у неё под юбкой Сатана – щурится довольно, контролирует котлы с грешниками. Я понимаю про равноправные силы добра и зла в мире, про ад и рай на одной доске. Но такую ненависть в семье, построенной на фундаменте любви, пожалуй, не встречал.

– Возможно, твой испанский дедушка что-то похожее видел во время Гражданской войны. В твоей благонадёжной франкистской семье к коммунякам никто не переметнулся?

– Насколько мне известно, испанская родня никогда не симпатизировала красным, анархистам, масонам, демократам, социалистам и гомосексуалистам. Все были верными детьми Римско-католической церкви. Папа и дядюшка Жо-Жо терпеть не могли семью, из которой вышла моя мать. Как будто де Арбуэсы Лорку расстреляли.

– Правильно. Испанские католики – извращенцы. Инквизиторы. Фанатики. Помогали правым вести «священную» войну против народа. Епископы благословляли убивать во славу Божию. Падре в людей пуляли, республиканских детей выкрадывали. Дедушка твой в новгородскую попёрся, в крестовый поход против красного дракона. Ну и увяз в болоте.

– Оставь уже дедушку. То хвалишь его, то ругаешь.

– Да не ругаю, это я так.

– Для папы и дяди такие понятия, как «выборность», «республика», «сменяемая власть», были чем-то святым. «Народ», «свобода», «равенство» и «братство» – их главные заклинания были. А у моих испанских предков: «Уна патрия, ун эстадо, ун каудильо» и «Вива ла муэрте» – «Одна родина, одна страна, один лидер» и «Да здравствует смерть». Де Арбуэсы были монолитные, без разногласий. Россию ненавидели, считали, что виновата в нашей Гражданской войне.

– Конечно, виновата. Русские вашу лодку раскачали, научили мужиков пилотки со звёздочками носить.

– Дедушка в таких стрелял, потом в Голубую дивизию записался… Есть кино хорошее, «Порода», сценарий сам Франко написал. Там, кстати, как в «Татарской пустыне», про благородных, история воюющих аристократов.

– У Буццати все они вырожденцы с музычкой и столовым серебром, не смогут Бастиано удержать, их кочевники сметут и растопчут.

– Возможно. Так вот, «Порода» про раскол в семье Чуррука. Хосе белый, а Педро красный. Но родственные чувства оказываются сильнее политических пристрастий. Братья любят друг друга, не то что ваши Кондратюки.

– Посмотрю «Породу». Где-нибудь в лесочке, чтобы Серёга не переживал.

Солнце садилось, красные лучи, пробравшись в церковь через пробоины, скользили по стенам, гладили закопчённых ангелов и святых.