И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их.

Алтын чувствовала себя ужасно. Во-первых, амуры с Катаром отнимали у неё целительную силу. То есть обрабатывать раны, оказывать первую медицинскую помощь она могла, а вот шаманить не выходило. Все эти поцелуи были неуместны, несвоевременны и не нужны, но почему-то их не получалось избежать. Хитрый Катар умело манипулировал, парализовал волю, с ним будущая «сильная шаманка» превращалась в стеснительную и робкую деревенскую девушку. Во-вторых, пришли плохие вести из Хакасии – тайга горела, бабку Клавдию Егоровну с инсультом увезли в больницу. В-третьих, не приводили Ваню.

От беспокойства у Алтын всё валилось из рук. На санитарке был сгруженный в класс десяток тяжелораненых, в которых требовалось поддерживать жизнь. Никто не знал, когда за ними приедут и заберут в тыл – вечером или через неделю.

Командир Алексей Иванович называл её дочкой, просил не отчаиваться и работать. Он занял выгодную позицию в директорском кабинете, пил чифирь и готовился отражать врага. Ждал, когда военное руководство утолит его снарядный голод и решит проблему с ранеными.

Родные стены музыкальной школы создавали творческую атмосферу. Лёха вспоминал деда – героя, танкиста, музыканта – и обещал, если выживет, написать кантилену «Небесная Новороссия». Аккуратно разложил оружие на широком советском столе, над которым висел почётный фотопортрет Василия Кондратюка. Здесь дед директорствовал полвека. Учил читать ноты, уважать шестые и восьмые, правильно интонировать, дышать вместе с баяном и любить Родину, которая сейчас раскололась вместе с сознанием внуков.

После грохота последних дней над Сироткино стояла тишина. Из школьного окна открывался вид на реку и заливные луга с полутораметровой осокой. Садилось солнце. Никакого Небесного града Иерусалима над водой Кондратюк не наблюдал, но ему и так хорошо было в дедушкином кабинете.

Брат Бернар работал как заведённый: Алтын предложила для бодрости мухоморной настойки. Во славу Божию он сделал два глотка и теперь без устали бинтовал, колол, утешал, напутствовал не по-русски на тот свет и копал могилы. Ему хотелось петь, из уст сами собой вылетали странные мелодии – то ли псалмы, то ли детские песни. Здесь, в музыкальной школе посёлка Сироткино, брат Бернар окончательно уверился в собственной святости и благодарил Бога за всё.

Среди раненых был доброволец Илья Францев из деревни Кулотино Окуловского района Новгородской области. Катар шутил, что они земляки: оба из страны Ок. Илья не мог сказать, откуда взялось название Окуловка. Стали гуглить, нашли версию, что Кулотино и Окуловка родились от культи – обрубка ноги или руки. Что, мол, в древние времена покалеченному воину из княжеской дружины давали земельный надел в награду за верную службу.

– Ты поправишься, тебе твой президент подарит деревеньку.

– Не надо деревеньку, – улыбался доброволец. – Просто дом. Или стройматериалы. Я сам всё сделаю. Из бруса, двухэтажный, шесть на шесть. Лаги антисептиком, джут, сруб в тёплый угол. Евровагоночка, ондулин. Красный не надо, глаз режет. Зелёный или коричневый. Террасу с резными балясинами. И русскую печь. У нас русских печей в деревнях почти не осталось – разобрали, чтобы место освободить под экран жидкокристаллический. А мне не нужен телевизор. Я, когда вернусь, на огонёк в печке смотреть буду.

Илье было удивительно, что над ним хлопочут иностранцы – один подбадривает, другой колет обезбол и бормочет молитвы. Немногословная Алтын вообще была похожа на гостью с далёкой звезды. «Нотр пер, ки э о сьё, кё тон ном суа сантифье»[23] сменялось горловым пением на басах, почти рычанием, которым девушка пыталась отогнать смерть.

Илья бредил, брат Бернар держал его за руку. Боец рассказывал про своих новгородских родственников, про заросли иван-чая и рыбалку на озере Боровно. Монах, ничего не понимая, засыпая от усталости, старался слушать и кивать в ответ.

– Как узнал, что началась война, сразу пошёл в военкомат и подписал контракт. Украина – незаконное образование, нет никаких украинцев, есть русский народ, который должен воссоединиться. Вы согласны? У меня не было жгута, перебило бедро, зажимал рану ладонью, а надо было перетянуть как следует. Потерял много крови. Я верующий, опираясь на автомат, бреду за Христом: Он ведёт на борьбу за православные ценности. У меня рядом с домом церковь белая, красивая, немцы бомбили, не смогли разрушить. Это потому, что строили её со скорлупой – кирпичи скрепляли особым раствором: вода, известь, песок, белок и скорлупа. Я строитель. Делал дома, бани. Сейчас Русский мир под ключ строю. После победы поставлю яичную церковь. У меня температура. Думаете, заражение? Нога посинела? Катар сказал, что тысячу лет назад мои предки в дружине новгородского князя воевали за Киев, отбили его у сепаратистов Дира и Аскольда. Теперь снова надо возвращать мать городов русских, и я это должен сделать. Думаете, гангрена? Позовите девушку, когда она рядом, болит меньше.

Возле Францева лежал другой тяжелораненый, позывной Ковбой: до войны занимался животноводством. У него тоже была потеря крови, осколок в спине, от взрыва ухо оглохло. Ковбой гонял по кругу навязчивую мысль: неправильное лечение может угробить пациента, поэтому лучше вообще не лечить, а оставить в покое, может, само рассосётся. Ковбой бормотал: «Не нужно вмешиваться». Кричал: «Уберите инструменты!» Брат Бернар вколол ему промедол. Бедняга задремал, проснувшись, снова забеспокоился:

– Илья, мы хотим сохранить империю?

– Ну конечно! Воюем за Русский мир. Проводим хирургическую операцию.

– Мы не навредим? Всё правильно делаем? Хуже не станет?

– Вырезаем опухоль.

– Семь раз отмерь, один отрежь. Илья, мы хорошо отмерили?

– Не наше дело. Наверху с рулеткой и штангенциркулем ходят специально обученные генералы. Мы должны верить руководству и кровь проливать. Чем и занимаемся успешно.

– Да, стараемся, льём. Главное – не навредить.

Наибольшее беспокойство медперсонала вызывал ослепший сержант Коля. У Коли веки и роговица были пробиты осколками, брат Бернар вы`резал кружочки из найденной в школьном шкафу картонки, закрыл ими раненые глаза, сверху повязал бинт. Сержант просил привести полевого офтальмолога. В ожидании врача рассказывал про свою боевую жизнь, про «нормальных», на которых в трудную минуту можно положиться, и психопатов, с которыми не дай боже в одном окопе оказаться.

С психопатами Коля встретился в марте: его вместе с геологами Сашей и Яшей призвали в первые дни боевых действий, воевали в одной штурмовой роте. Саша был гранатомётчик, Яша – стрелок-помощник, «морковки» подавал. Эти двое были недавними выпускниками горного факультета Донецкого технического университета. Очень дружили, обсуждали свои научные темы: месторождения, гидрогеологические факторы, шахты, дренаж, крепления. Саша воевал с удовольствием, Яша – без огонька, называл себя толстовцем, ел кашу, тушёнку товарищам отдавал.

– Как и все донецкие парни, он вырос при обстрелах, с комендантским часом, но называл себя пацифистом, – объяснял Коля. – Был приказ взять опорный пункт хохла. Неприятель укрепился в храме Благовещенки посреди поля и косил очередями. Мы в лесочке прятались. Меня ранило, я в грязи лежал, включался и выключался. Это был наш первый серьёзный бой. Кто-то идёт. Офтальмолог? Не офтальмолог? Командир взвода выписал всем билет на тот свет и гнал вперёд, кричал про уголовную ответственность. Не хотел идти с бойцами лично. У него фамилия говорящая была – Вёрткий. Старался от смерти увернуться. Саша отработал по опорнику, но враг поливал из пулемёта. Яша с товарищами пополз к храму, Сашу Вёрткий при себе оставил – обеспечивать огневую поддержку, но на самом деле защищать его командирскую задницу. Яша единственный добрался до опорника, остальные погибли. Ему надо было бросить в окно гранату, а он поднял руки и крикнул: «Сдаюсь!» Горе-штурмовик. Всех подставил. Высунулись хохлы, Вёрткий приказал Саше стрелять в хохлов и Яшу. А как он выстрелит – это же лучший друг… Вёрткий орал, грозил судом. Саша шарахнул из РПГ в сторону церкви. Потом взял автомат и прошил Вёрткому ноги. Я это словно в кино видел, плохо соображал, не мог вмешаться. Вёрткий ныл, Саша рылся в аптечке. Я потерял сознание, очнувшись, увидел, что гранатомётчик на бинте повесился. Мы с Вёртким ночь на земле лежали, психопат над нами на сосне качался, пока бинт не оборвался. Командир уполз, потом исчез, видимо, подстрелили. А меня подобрали, подлечили, прикрепили к Алексею Ивановичу. Он хороший командир, авторитетный. На новую позицию идёт вместе с бойцами, за спинами не прячется. Нет у него ни страха, ни сомнения. Мы ползём – и он ползёт, мы в яме – и Алексей Иванович тут же. Всё продумывает, планирует. Только я без глаз остался. Приведите скорей офтальмолога.

* * *

Катар понял, что больше скрывать Ванину смерть невозможно. Нежно обняв Алтын, сказал, что нацисты совершили кровавую расправу над безоружным российским военнопленным и Ваня мужественно «шагнуль в вечность».

– Ты сильная женщина, красивая и могучая, как Сибирь. Ты справишься. Это военное преступление против человечность. Мы обращаться с требование осудить расстрел к представитель Совета Европы, ООН и других международных правозащитных организаций. А я отведу тебя в наша отчизна, которая по вечерам сиять над донецки вода.

Алтын сказала, что непременно справится, а сейчас хочет побыть одна. Брат Бернар возился с ранеными и видел в окно, что девушка лежит под яблоней, а рядом собрались скорбной группой поддержки козёл, собака и свинья.

Катар пошёл поболтать с Гастоном, выпить «водкю». Французы вспоминали бистро Бабэля на Нарбоннском рынке. Вокруг открытой кухни сидел народ, заглатывающий «единственное в мире фо-филе» и потроха. Мясо шипело, розовое вино булькало, радостный гомон наполнял пространство старого здания, отскакивая эхом от потолка. Бабэль в рупор давал команды мясорубочных дел мастерам из ближайших лавок, те хватались за ножи. Заворачивали в бумагу красные ломти. Бабэль поднимал корзину. Через головы жующих и выпивающих летели свёртки. Бабэль их ловко подхватывал и отправлял мясо на плиту. Самое вкусное шоу, туристы и местные в восторге.

– Я бы съел утку.

– А я печёнку с салатом. Нет, мне тартар.

– Что будем пить? Красное?

– Минервуа.

– И сыр.

– Бри.

– И десерт.

– Каталанский крем.

Алтын, плохо соображая, ходила по саду, по школе, за ней неотступно следовала Жужа. Надо было забрать Ваню. Но как? Его, конечно, закопали. Услышала французскую речь, заглянула в подвальное помещение. Гиньоль и Катар смеялись и болтали, как старые друзья. С Ваней помог бы брат Бернар: у него получалось беспрепятственно ходить по посёлку и договариваться, монаха в Сироткино все знали – как Лёхины, так и Серёгины бойцы – и пока не убивали.

Французы затянули фанатскую футбольную песню, Гастон махал шарфиком, Катар стучал ножом по каске.

«Это прижимаем, большим пальцем придерживаем. Поднять усики предохранительной чеки, выдернуть чеку из запала, крикнуть: „Граната!“ – чтобы предупредить товарищей».

Никого не предупреждая, Алтын кинула в подвал РГД-5 и закрыла за собой дверь.