Идти надо. Трудно – не трудно, долго – не долго. Идти надо.

– Сальве, Регина, Матер мизерикордиа, вита дульчедо эт спес ностра сальве![24]

– Отче, оставьте мою свинью в покое, она и без того в депрессии, ничего не ест, хамит, козлом-пассионарием обзывается. Я глаза на всё закрываю, берегу бедную, а вы её по матушке. Нехорошо-с.

– Братец, я в молитве к Царице Небесной обращаюсь.

– Ах вот оно что. О чём просите?

– Душевных сил, мои на исходе.

– Мужайтесь, а то в рай не попадёте, будете со мной, Региной и Жужей в серой зоне бродить вечно. Кого вам жальче – Гиньоля или Катара? Мне оба безразличны. Зачем они влезли в наши разборки? «Оставьте: это спор славян между собою, домашний, старый спор». Я с Александром Сергеевичем согласен. Кстати, это всё и к вам относится – «зачем анафемой грозите вы России»?

– Мне жаль Алтын, губит свою душу бессмертную.

– Это вы, батюшка, виноваты, – вступила в разговор Регина. – Не обняли вовремя, не утешили, вот и пошла она гранатами кидаться. Я ей хрюкала: «Ты должна себя беречь – для бабушки, для будущих детей, бросай сомнительного ухажёра и возвращайся домой», но она меня не понимает. Раз вы у нас святой, так несите за неё ответственность! Свои дела обделываете, перед Богом выслуживаетесь. А она наедине с горем. Девушка не виновата!

В отряде никто не видел, как санитарка убила французов. Одна Жужа стала свидетельницей отчаянного, импульсивного поступка Алтын и сразу сообщила свинье, монаху и козлу о чрезвычайном происшествии.

Взрыв гранаты вызвал обрушение свода при входе в подвальное помещение, до тел было не добраться. В отряде решили, что произошёл несчастный случай, у Катара что-то самопроизвольно бахнуло. Микола причитал, размазывая грязными руками слёзы. Ему было искренне жаль Гастона. Он прислушивался, не раздастся ли за завалом стон, вместе с Бернаром раскидывал кирпичи.

Работа продвигалась медленно, а обстановка накалялась. ВСУ подогнали артиллерию к посёлку, Серёга обещал брательнику полнейший винегрет и лунный пейзаж, а к Лёхе подкрепление не приходило. Снаряды перекапывали яблоневый сад, попадали в здание школы, в некоторых классах начался пожар. Брат Бернар молился, чтобы не задело раненых, но Боженька, даровавший ему святость, ничего не слышал.

ВСУ пытались продавить оборону и выкинуть противника за реку. В Лёхином отряде здоровых почти не осталось, и отступать уже некому было.

Первый этаж музыкальной школы горел. Алексей Иванович продолжал «работать» на втором, в директорском кабинете. Внизу Бернар и Алтын перетаскивали на носилках раненых из дымящегося здания в кирпичную подсобку – боеприпасов там уже не было, гранаты и артиллерийские мины давно разлетелись.

Монах отключился под яблоней. Алексей Иванович увидел, что раненых носит на спине какой-то старый монгол – ступая медленно, но крепко. Командир не сразу понял, что это Алтын. Высунувшись из окна, рискуя получить пулю, Кондратюк приказал санитарке спрятаться, уйти, но «старик» продолжал переть через сад свою ношу.

Мало что понимая, Алтын тащила в подсобку мертвеца. Она осталась одна: отряд Лёхи Кондратюка растаял в дыму. Алексей Иванович успешно заземлял противника на подступах к школе. «Монгол» высматривал лежащих вэсэушников, подбирал, волок в укрытие, не реагируя на брань командира.

* * *

Бывший хозяин Воробьиной горы, снайпер-баянист, внук легендарного танкиста свалился со снесённой половиной черепа на паркетный пол в кабинете деда. Был обнаружен и похоронен родным братом в школьном саду. Капуцин помогал Сергею рыть могилу. У него на ладонях появились язвы – то ли от лопаты, то ли по милости Божией.

Вскоре брат Бернар похоронил рядом с Лёхой Серёгу: войска ДНР усилили своё присутствие на линии столкновения и провели контратаку.

Две противоборствующие силы схлынули, откатились в разные стороны, рассосались, перегруппировались, чтобы сохранить личный состав и потерять его в другой локации.

Посёлок затянул серый туман. Стояла тишина. Из подвалов выбрались представители старшего поколения жителей Сироткино. Софья Петровна проверяла сохранность своей живописной коллекции. Иван Яковлевич смахивал пыль с книг. Анатолий Чугунков возился в огороде и помогал даме сердца ухаживать за престарелой матерью.

Брат Бернар не знал, куда идти. У него не было сил никого хоронить или откапывать. К музыкальной школе никто не приближался, там была куча покойников. Лишь обезумевшие от бомбёжки, одичавшие, оголодавшие сироткинские псы наведывались туда подкрепиться. Жужа отобрала у местного Тузика голову с клоками рыжих волос, принесла монаху и прогавкала восточную мудрость:

Отогнав Жужу, Остап тёрся лбом и рогами о спину брата Бернара, пытался вывести его из ступора:

– Святой отец, не расслабляйтесь, нужно жить дальше, война в разгаре, у вас много дел.

– Братец козёл, когда же это кончится?

– Никогда не кончится.

– Что здесь будет?

– Вы о чём? Вон смородина зреет, гусеница ползёт, солнце садится, тётка бельё постирала и развешивает на верёвке. Это будет вечно. А про другое – не знаю, не могу ничего сказать. Регина утверждает, что самая дешёвая гордость – это гордость национальная[26]. Я с ней, конечно, не согласен. Народность, общность языка и территории – святое. Но иногда хочется просто зайти в воду и смотреть, как возле копыт резвятся мальки. «Пост тенебрас сперо люцем»[27], отченька. Вставайте, надо пройтись.

Вздыхая и охая, брат Бернар пошёл за козлом к реке. Раскалённый шар прожигал поверхность и опускался на ту сторону зеркального стекла. В воздушном пространстве горел златоглавый город. Под ним на берегу шаманила Чёрная Сибирь, оглашая донецкие дали целительным хоомеем.