Анатолий Петрович Чугунков лежал на железной кровати с шишечками в частном доме по адресу Урожайная, 17, в том районе Сироткино, который находился под контролем ВСУ. Внутри здесь всё было похоже на обстановку избы, в которую он влез когда-то и заработал срок: обои в цветочек, буфет с советскими рюмочками, комод с душистым пронафталиненным тряпьём, иконы с бумажными святыми и ёлочной мишурой за стеклом. Семь лет назад Чугунков мог лишь мечтать о таком прекрасном доме. Теперь его мечта реализовалась, правда, наполовину: в Урожайную, 17, попала ракета, снесло две комнаты из четырёх.

В уцелевшем пространстве поселились Ольга с матерью: их квартира, как мы помним, стала непригодной для существования. Анатолий Петрович всем сердцем привязался к училке по сольфеджио, напросился в помощники.

Это был дом Ольгиной подруги, успевшей выехать из Сироткино в начале войны. В саду на летней кухне Ольга варила варенье из маленьких твёрдых груш. Полуголый взмокший Чугунков косил траву и был похож на фавна. Галина Михайловна читала «Жизнь растений» под редакцией Горленко и окончательно убеждалась в своей правоте.

Чугунков был счастлив, что его не гонят, ценят, разрешают пилить, копать, забивать гвозди и носить воду. Утешать, когда старуха доводит дочку до слёз грибным своим бредом.

Навязчивые состояния случались каждый день – с трудом пережитая пандемия, слухи о тайных биолабораториях, пожары и взрывы в посёлке сделали своё дело. Галина Михайловна повсюду видела микоз, распространение грибов, кидала в печку еду, которой и так было очень мало. Распотрошив булку, вынимала пинцетом кусочек мякиша, торжествовала:

– Вот! Ну теперь-то ты видишь? Тело! Плотное тело. Но это не прокариоты, не эукариоты. Совершенно другой организм.

– Это всего лишь булка! – говорила дочь. – Ты портишь еду!

– Не отвлекай меня, я препарирую. Это часть природы, генезис, возникновение и развитие новых форм жизни. Вон какой красавец!

– В булке?

– В булке. И я с благоговением отношусь к этой странности. Мы наблюдаем эволюцию. Посмотри сюда!

– Мама, это очистки! Я чистила овощи.

– Ты видишь бусинки?

– Пыль, нитки, соринки!

– Это четыре симметрично выросших сосочка. Это ганангии. Это великое чудо. Мы так мало знаем о растениях, так мало знаем о животных. Только не трогай! Положу в миску с водой. Завтра ты увидишь новую стадию развития и поймёшь, как заблуждалась.

– Это будет плесень!

Ольга готова была зарыдать. Анатолий Петрович старался её отвлечь вопросами по хозяйству.

По Рубежной улице, в квартале от Урожайной, ходил Сергей Иванович Кондратюк – «голова обвязана, кровь на рукаве». Смотрел, кто выжил, кто остался. Его собственный дом был разбит, у соседей поднимался дымок и пахло едой.

В саду в гамаке лежала на солнышке семилетняя Анечка – на сей момент единственный ребёнок Сироткино. Анечка несколько дней провела в подвале с бабушкой. Увидев дядю Серёжу, подошла, обняла.

– Ты ела сегодня? – спросил командир.

– Да, золотые козявки.

– Это что за еда?

– Самая вкусная:

В двух остановках от Рубежной, по адресу Огородная, 7, Славик из Запорожья катался по траве и кусал себе пальцы: сообщили, что микроавтобус, в котором Лесенка возила старух, был обстрелян. Женщине в грудь попало несколько пуль. Старухи остались целы, а Лесенка умерла.

Там же, на Огородной, в подвале томился пленный боец Суриков. Пару дней назад Славик пообещал Ване начать переговорный процесс по его обмену на Гастона, сказал, что к командиру Лёхе, занявшему музыкальную школу, отправился швейцарский дипломат. Шло время, добрых новостей не поступало. Ване очень не хотелось умирать. Он с тревогой прислушивался к звукам внешнего мира. По-бабьи выл Славик, ничего хорошего это не сулило. Над головой раздавались голоса. Ване показалось, что кто-то требует его обнулить, а кто-то выпустить.

Стояла жаркая ночь, в подвале было нечем дышать. Ваня вспоминал родной посёлок, степь, горы, дикую тайгу, Дом культуры с памятником Ленину, озеро Каракуль с отличной рыбалкой, древние захоронения, места силы, где лучше всего пьётся пиво, вымершие деревни с чёрными срубами, дверями на восток.

Папаша подбивал Ваню записаться в экспедицию к археологам – рыть курганы, искать железные и бронзовые ножи, посуду, украшения, чтобы сдавать всё это в краеведческий музей. А сын хотел стать «сталкером», проводником в таинственные места Таштыпского района, показывать любителям заброшек старые шахты, золотые прииски, графитовую штольню. Там тоже попадаются ржавые «артефакты», можно и самому устроить экспозицию. В прошлом году приезжали автостопщики, Ваня водил их «на объекты», имел большой успех. Девушка Катя с серьёзным фотоаппаратом и красными волосами показала снимки московских и питерских заброшек, пообещала провести по тамошним шахтам, подземным коллекторам, заводам, пролезть в мясокомбинат, украшенный офигенной мозаикой в духе петроглифов.

– В Питере у меня папа.

– Прекрасно, поживёшь у папы. А в Москве найдём выселёнку. Там главный объект для посещения – Черторый. Сейчас открою альбом. Вот. Это ручей. В шестнадцатом веке его воды наполняли ров вокруг московской крепости. Черторый – потому что чёрт прорыл. Его исток в Козьем болоте. Течёт по коллектору до храма Христа Спасителя. Бетонный, местами кирпичный, деревянный, полтора метра высотой. Длина – два кэмэ. Его построили сто пятьдесят лет назад. Раньше назывался пречистенская сточная труба. Иногда там раздаётся блеяние козла.

– Ты слышала? Призрак?

– Конечно.

Ваню поразили красочные фотографии туннеля, очень захотелось с этой Катей побродить по подземной Москве. Наверху богатый район, артисты, депутаты, президент, а в четырёх метрах под ногами – тихая тайная жизнь. Скорее всего, в разветвлении этих туннелей с ржавыми лестницами, сырыми стенами, скрипами, трещинами и непредсказуемым эхом находится портал в другое измерение.

Война похоронила в украинском подвале Ванины планы на жизнь. Озёрный сиг не поймается на «мушку», призрак старообрядца не полезет ночью в палатку, и камень со «старой подписью» не найдётся. Катя не проведёт по Черторыю. Перед отъездом Ваня прощался с бывшими одноклассниками, все восхищались его смелостью, только одна девочка спросила: «А смысл?»

Смысла не было, был животный страх. В голове крутилось: «На хрена?» Когда-то Гена развесил над кроваткой сына репродукции работ Василия Ивановича Сурикова, чтобы мальчик вдохновлялся живописью, историей и помнил своего знаменитого родственника.

«„Переход Суворова через Альпы“ – самая весёлая картина. „Утро стрелецкой казни“ – ужас и тоска. Белые рубахи, погребальные свечи. На хрена? Даже медали не дадут. Я не успел проявить исключительную отвагу и личное мужество, не было с моей стороны смелых решительных действий. Так ведь и не могло быть, я же ничего не умею. Никаких задач в боевых условиях не выполнил. То есть хотел, но не получилось.

Мои русские и монгольские предки отлично воевали. С восемнадцатого века казацкий дедушка охранял границы империи. А монгольский в Средние века брал Рязань. И я бы взял Рязань и удержал Сироткино, если бы меня тренировали, если бы вооружили. Каждому воину давали три коня. На одной лошадке я бы ехал, другая, вьючная, везла бы нашу еду: мясо (это мне) и обязательно овёс – без овса мои лошади не справятся с походом. Третья лошадь – свободная, сильная и отдохнувшая. На ней я скакал бы на врага и выпускал огненные стрелы. Я бы стрелял из лука лучше всех в мире. В тринадцатом веке я всё умел. А сейчас мне ничего не дали, ничему меня не научили. Никого я не убил, не зачистил. Катар старался поделиться опытом, но времени было так мало. Ничего толком не успели, всё впопыхах».

Ваня вспомнил, как Катар штудировал русский с помощью Высоцкого и всё повторял: «Умрите гер-р-ройски!» Ваня понял, что скоро умрёт, и будет это совсем не геройски.

Рано утром в подвал сунулся Славик, которого трудно было узнать: не боец, а вурдалак с бородой и дикими глазами.

– Пойдём, Ваня.

– Что, вернулся швейцарский дипломат?

– Вернулся, но нам он больше не нужен. Ни швейцарцы не нужны, ни французы. Зачем это всё, если Лесенки нет? Пойдём.

– Куда? Можно к сестре?

– Теперь всё можно, нет никаких ограничений и сдерживающих моментов.

Бойцов теробороны разбудила короткая автоматная очередь. Солнце поднималось, лучи прощупывали почву, прогоняли тень.