Молодая кровь в груди горяча —

Руки просят стального меча.

Кажется низким любой хребет —

Тяжести лет на плечах нет[19].

Алтын действительно искала фашистов и нацистов в каждом захваченном, то есть освобождённом населённом пункте Украины. Вглядывалась в лица мирняка и пленных бойцов теробороны, шаманила, пила настойку, но видела только обычное человеческое горе, страдание, недоумение. Никто не зиговал, не каркал, все говорили на понятном языке, плакали, бинтовали осколочные раны, варили суп, пытались чинить дома.

У Алтын представление о проклятом фашизме было сформировано советскими кинофильмами и рассказами бабушки Клавдии Егоровны. У бабушки были провалы в памяти, она забывала, куда положила кошелёк, очки, паспорт, и всё это приходилось подолгу искать, обнаруживая в самых неожиданных местах, например в холодильнике. Зато она прекрасно помнила, как в 1942 году в их посёлок привезли истощённых детей из блокадного Ленинграда.

Исполком Хакасского областного совета народных депутатов поручил срочно организовать счастливую жизнь этим ребятам, обеспечить их жильём, едой, валенками, тёплой одеждой.

В десятидневный срок был создан интернат с подсобным хозяйством. На скотном дворе бабушкина мама Гуля бесперебойно резала баранов, чтобы кормить ленинградцев. Клаву удивляло, что по телу мёртвых животных пробегает дрожь, ей нравилось смотреть, как ловко мама разделывает тушу, как достаёт разноцветные внутренности, как бережёт каждую каплю крови, сливая её в медные тазы и чайники. Девочка опускала руки в густую тёплую жижу, давила пальцами скользкие сгустки. Промывала кишки, помогала маме наполнять их кровью с молоком или с кусочками сала. Во дворе была кухня, горел костёр. В казане, подвешенном на треноге, сначала варились кости, потом кровяные колбасы, потом всё мясо. Дистрофиков мама поила бульоном, дочке отдавала разрубленную пополам дымящуюся голову. Через всю свою жизнь бабушка пронесла любовь к кровяной колбасе, вонючему супу из потрохов и бараньим мозгам с луком.

Лучшим бабушкиным другом стал маленький блокадник Гена. У него умерла от голода вся семья. Когда война закончилась и дети отправились домой в Ленинград, бабушкина мама решила оставить Гену себе. Гена очень хорошо рисовал. Высунув от усердия язык, одной карандашной линией создавал совершенно живую, дышащую овечку, волка, зайчика, собачку, учителя Николая Ильича. У него был большой талант рисовальщика.

В семнадцать лет, окончив среднюю школу, Гена поехал в родной город поступать в Академию художеств. Он стал театральным художником и вернулся в свой хакасский дом уже немолодым дядькой. Вырастившая его приёмная мама Гуля к тому времени умерла, Клава вышла замуж и успела овдоветь, её Петя Суриков, бедный браконьер, утонул на рыбалке в высокой волне Таштыпа, оставив жену с маленькой дочкой, краснощёкой толстушкой, которую в честь бабушки назвали красивым именем Гульдженнет.

Гена увидел Гулю номер два и потерял всякое соображение. Ей в то время было около тридцати, настоящая монгольская красавица, пела «Утро туманное» – под гитару, хакасскую колыбельную – перебирая струны старенького чатхана. Всё народное, фольклорное Гена ценил и понимал. Не понимал Гулиного увлечения панк- и этно-роком, группой «Ханни», творчеством Летова, но это было неважно. Гена без памяти влюбился в Гулю, она, несмотря на дикую разницу в возрасте, ответила взаимностью и родила Алтын и Ваню.

Гена несколько лет жил с подругой в посёлке на границе с Монголией, трудился над спектаклем, лаялся по телефону с режиссёром-постановщиком и пил водку. У него было удивительное свойство напиваться каждый вечер без вреда для рабочего процесса. Лучшие свои эскизы, этюды, наброски он делал с утра в состоянии жестокого похмелья, но в трезвом уме и творческом воодушевлении.

Ровно в четыре часа дня Гена убирал художественные принадлежности, мыл кисти, складывал в папки картон, бумагу и садился за обед, который плавно перетекал в ужин. В сутки Гена выжирал полтора литра водки, не один, конечно, а с Гулей – просил любимую поддержать компанию. Любимая соглашалась и спилась очень быстро. Когда стало ясно, что Гуле не остановиться, что, опохмеляясь с утра, она уходит в запой и уже не в состоянии заботиться ни о детях, ни об их отце, ни о себе самой, малодушный Гена свинтил в Петербург к старой жене.

Гуля была плоха. В редкие дни «просушки» она становилась спокойной, доброй, хоть и очень слабой физически, а вот когда пила – превращалась сначала в злого медведя, потом в срубленное дерево.

Ваню и Алтын воспитывала бабушка. Гена больше не приезжал, по телефону жаловался на радикулит, присылал небольшие деньги. В посёлке его не любили и называли Укропом Помидоровичем Огурцовым, намекая на героя одного рассказа Шукшина.

Бабушка пыталась лечить дочь от алкоголизма, но не смогли помочь ни врачи с капельницами, ни шаманы с бубнами. Гулю несколько раз подшивали, она ездила в медицинский центр, платила и расшивалась. В конце концов Гуля трагически погибла. Последний раз Алтын видела мать лежащей на диване с закрытыми глазами и дымящейся сигаретой. Из магнитофона неслась любимая мамина песня:

У мамы действительно было много значков – целый мешок. Коллекционировать их начала ещё прабабушка. Ваня и Алтын часами рассматривали солидные советские нагрудные знаки, сделанные по старой технологии с использованием горячей эмали, лёгкие послевоенные значки с ледоколами, космическими кораблями, зверями, танками. «Ударник сталинского призыва», «Пятилетку – в четыре года!», таинственный «Всерообпом». «Пятьсот миллионов тонн нефти» с трубой и вышкой, «Донор СССР» в виде капли крови, «ГТО», «БГТО». Диван загорелся, Гулю с ожогами увезли в больницу, там она скончалась. С тех пор Алтын больше всего боялась огня и запаха тлеющей ветоши, просила бабушку не кидать в печку тряпки.

Папа Гена был только на пять лет младше бабушки, однако выглядел получше, чем она. После Гулиной жуткой смерти художник бросил пить, стал заботиться о своём здоровье. Гонорары получал большие, много работал и путешествовал. Умудрился сойтись с другой молодухой и ещё кого-то родить.

Клавдия Егоровна ненавидела Гену, жалела, что в тяжёлые военные годы мать пригрела на груди змею, хотя могла бы ограничиться своим, уже имеющимся ребёнком или же выбрать какую-нибудь девочку – ведь много было сирот. Однако она старалась держать при себе мысли и эмоции. Как ни крути, Гена был отцом её любимых внуков. Бабушке не хотелось внушать им свои нехорошие чувства к «змее» – злость и обида не сделали бы их счастливей.

Престарелый папочка лайкал посты и фотки Вани и Алтын во ВКонтакте, время от времени переводил на карту деньги, которых хватало, чтобы есть-пить и даже собраться на войну. Дети сказали отцу, что по совету бабушки, шамана и главы региона, при всяческом содействии работников военного комиссариата едут бороться с неонацизмом и бандеровщиной. Гена повёл себя позорно – не как блокадник. Он не верил в фашистов и выкрикивал в трубку обидные слова, называл бабушку дурой, шамана разбойником, потом сказал, что сам виноват, стал просить у детей прощения:

– Ваня, ты хорошо рисуешь, почему я тебя бросил, почему не развивал твой талант? Василий Иванович – великий художник. В тебе могла проявиться его выразительная сила, его грандиозное воображение. Гореть мне в аду. Не слушайте бабку! Какие фашисты? Это мы напали, Ваня, мы преступники. Я задушу шамана! Он ряженый, милитарист. Настоящий шаман не станет детей на войну отправлять, ему духи не позволят!

Заблокировав бухтящего отца во всех в соцсетях, Ваня и Алтын отправились денацифицировать Украину.

У Вани действительно было богатое воображение. Он впервые летел на самолёте, его поразил требовательный рёв мотора и плавный взлёт могучей железной птицы. Глядя на проплывающие внизу горы и облака, молодой Суриков вспоминал птицу из бурятских сказок, которую рисовал в школе на продлёнке.

Учительница Нина Петровна читала с выражением:

В тот день мальчик так мрачно и красочно изобразил трёх колдунов, что Нина Петровна схватилась за сердце.

В самолёте Ваня чувствовал себя сыном неба, воплощением богатыря Гэсэра, готовился победить демонов, насадить на земле всеобщую справедливость и не отлипал от иллюминатора. В уме дополнил детский рисунок надписью над тремя колдунами: «Путин, Байден, Зеленский».

Алтын, закрыв глаза, слушала рэп в наушниках и вспоминала рассказы бабы Клавы о трудном военном детстве. Гульдженнет с утра до вечера возилась с баранами, готовила еду для ленинградцев, мыла посуду, от усталости засыпала сидя – не могла добраться до кровати. Семилетняя Клава помогала забивать животных, помогала появляться на свет малышам. Запустив в овцу руки по локоть, нащупывала маленький носик, ротик, ножки и вытягивала живого ягнёночка. Снимала с мокрого тельца плёнку, подпихивала новорождённого к тревожно блеющей мамаше, чтобы та его облизала, покормила.

Над облаками Алтын мысленно просовывала руки в тёплое материнское лоно, потом, как рыба, ныряла туда с головой, погружаясь в безвременье, преодолевая и упраздняя понятия массы, скорости, пространства, плотности, силы. Затем, вернув физические величины, выныривала в сверкающий мир, сжимая в ладонях живое трепетное существо.

Рядом с братом сидела не женщина, а какая-то окаменелость, старик со страшными белками полузакрытых глаз. Ваня, привыкший к подобным состояниям сестры, толкнул её в бок:

– Стюардесса!

– Девушка, что будете пить?

Алтын вышла из транса и попросила томатный сок.

В зоне СВО юные Суриковы попали под обаяние француза Катара, он учил их обращаться с оружием и рассказывал сказки про Небесную Новороссию.