Вдруг ещё один пьяный отбежал от забора, держа обеими руками куртку, словно плащ матадора. Он хотел поработать с быками.

Гастон стонал во сне, хотелось подняться, открыть глаза, чтобы прогнать наваждение, но он не мог пошевелиться. Тело сковал паралич, в жаркой пустыне наглый великан размахнулся дубиной и врезал Гастону по уху. Бедняга отключился на миг или долгие годы – болезнь упразднила все мерила существования объектов: пространство свернулось в бараний рог, не было прошлого, настоящего, будущего, торжествовало безвременье.

Контузия напоминала о себе тяжёлыми приступами, когда дико стучало сердце, руки и ноги немели, потом непроизвольно дёргались, словно деревянные конечности марионетки в руках неопытного, запутавшего нити кукловода.

Очнувшись, Гастон увидел Чёрную Сибирь. Над ним склонилась молодая женщина, очень похожая на дядину скво, ту самую, которая бросила старого поэта, накликав на Мушабьеров экзистенциальную тоску и разрушительную душевную хворь, от которой дядюшка пытался спастись в алкоголе, а глупый племянник – в войне.

Не мигая, девушка смотрела на больного тёмными, бездонными глазами, лицо было абсолютно неподвижно. Гастон вспомнил азиатские маски в этнографическом музее, а также гастроли театра Но с историей про печальных женщин и слепого.

Видимо, это была та самая санитарка, которая хотела перерезать ему горло, но лечила и берегла, чтобы обменять на брата.

Француз очень убедительно объяснил девушке, что обмен состоится, он отправится к своим, чтобы дальше бегать и стрелять, а она сможет обнять родного человека. Санитарка на сказанное никак не реагировала, у неё были наушники, доносилось ритмичное стрекотание – видимо, рэп.

Крутым высоким лбом, широкими скулами и ноздрями, упорным, но при этом ничего не выражающим взглядом девушка походила на какое-то парнокопытное, на бычка.

Снова закружилась голова. В упадке сил Гастон закрыл глаза и погрузился в нахлынувшие воспоминания о давней, детской поездке в Арль. Там на арене тоже были бычки, причём очень опасные. В пятницу была коррида с матадорами и мокрыми от крови бычьими боками, в среду и четверг – шоу с разетёрами, ловкими парнями, которые не ранили животных, однако очень рисковали сами: дразнили, злили, бегали вокруг разгневанного зверя, срывая с его рогов, ушей бумажные цветы и ленты.

Тогда Гастону было десять лет. Папа и дядюшка отказались смотреть «кровопролитие», пошли пить анисовую, а вот мама, подхватив сына, заняла лучшие места в амфитеатре и с большим удовольствием горящими глазами следила за дикими догонялками, всплёскивала руками в элегантных кожаных перчатках, ахала, кричала. Мальчику было странно видеть мать, обычно холодную и суровую, в таком восторженном состоянии. Он думал о том, что две тысячи лет назад похожая аристократическая мама с таким же, как он, худым и впечатлительным мальчиком, не в силах сдерживать себя, визжала, наблюдая бег колесниц или бой голых борцов.

«Как же звали того чёрного быка, старого злюку в розочках и лентах, который вышел на сцену под пронзительный зов трубы и принялся рыть землю копытом? Астерион? Ураган? Эгоист? Кивал, хрипел, ревел. Великолепный боец, настоящий артист. Почти Питер О’Тул в роли Генриха II. Кинулся на разетёров. Все они в белоснежных костюмах – если прольётся кровь, будет эффектно. Разлетаются, словно мухи, встревоженные тесаком мясника. Возвращаются, навязчиво кружат, уже совсем близко! Самый ловкий разетёр срывает цветок с грозной башки. Бык кидается на наглеца, кажется, что рога вот-вот вспорют белую рубашку, но парень перепрыгивает через барьер, отделяющий поле битвы от зрительских рядов.

Зверь в ярости, а разетёр снова на арене. Смельчаки опять подбираются к быку, хотят отнять оставшиеся розы, дразнят, мучают, убегают… Сейчас я слишком стар, чтобы записаться в разетёры. Зато участвую в настоящей войне. Мама, спасибо за яркое детство. Твой сын – в тебя, в благородных Арбуэсов… От Мушабьеров у меня лишь тоска и депрессия, ну их! Мне нравятся риск, сила духа, порыв. Теперь вся моя жизнь – адреналин, коррида и энсьерро. Как жаль, что я бездарность, написал бы поэму про быка. Или про Донбасс».

Самое яркое воспоминание Гастона: бык вслед за разетёром перемахнул через барьер и вот несётся по кругу в том пространстве между первым рядом и ареной, куда из предосторожности пускают только молодых и ловких мужиков. Те прыгают, бегут, пытаются спастись. Шоу в разгаре, все орут. Гастон с мамой сидят высоко, им ничего не грозит, можно спокойно наслаждаться зрелищем. Никто не ранен, не погиб. Бычка загоняют обратно на арену. Труба возвещает конец выступления, Дьябло или как его там мгновенно стряхивает образ инфернального убийцы, превращается в послушную скотину и мелкими шажками быстро покидает поле боя.

– Её зовут Алтын, она из Хакасии. Когда закончится война, поеду к ней в гости. Она живёт у чёрта на куличиках, там дремучие леса, трескучие морозы и бескрайние степи. – Санитарка ушла, вместо неё нарисовался Катар.

– Красивая девушка. Напомнила жену покойного дяди. Та была с Аляски. Дядя встретил её на Арктических зимних играх. Щуплая, малорослая, запросто таскала на спине брёвна, которые здоровые мужики с трудом поднимали. Дядя обзывал её Чёрной Сибирью – в стихах у Бодлера есть такой образ.

– Меня возбуждают женщины с плоскими, застывшими, ничего не выражающими лицами. Особенно такие, как Алтын, – не то чтобы дикие, а живущие в своём таинственном мире. В ней соединилась русская и монгольская кровь. Глаза получились слишком большие, распахнутые, тёмные, будто лесное озеро, а должны быть узенькие, как лепестки. По их поверьям, большие глаза – несчастье для женщины: в них запрыгивают бесы и бедняжка сходит с ума. Алтын, конечно, со странностями… Я бы на ней женился. Правда, у меня уже есть семья, дети, но это неважно, Белибаст тоже был двоеженец.

Она ни одного английского слова не знает. Я специально ради неё скачал учебник по хакасскому. А русский давно учу. Не так уж это и сложно. Произношение пока не даётся и падежи. Ещё исключения. Иногда кажется, что русский состоит из исключений. У меня своя методика – изучаю языки с помощью песен, всё неплохо запоминается. Правда, мои любимые русские певцы все как один против этой освободительной войны. Представь себе: годами с утра до вечера крутишь в голове важнейшие слова, дорогие сердцу мелодии и вдруг узнаёшь, что тот, кто их написал, тебя не поддерживает, можно сказать, категорически осуждает. Как с этим жить? Надеюсь, они передумают. Поймут, что к чему…

У меня был друг из Бретани, очень любил всё русское. Много путешествовал – по Алтаю, на Камчатке. Собственно, он меня в Россию затащил, мы в начале века на Белое море ездили, там карликовые сосны, муравьиные дороги, поморские кладбища и сплошные места силы. Этот Поль влюбился в девушку из Петербурга, красивый был роман, но недолгий, не сложилось у них. Поль решил покончить с собой, застрелился на пляже в Сен-Мало. В прощальном письме просил никого не винить, а на похоронах включить песню Шевчука. Я тоже хочу, чтобы меня закопали под «Русский альбом» БГ, а он донатит Украине. Вот как с этим жить?

– У моего украинского друга похожие переживания, несостыковка. Он считает, что надо вытравить из Украины всё советское, московское, при этом ностальгирует по старым стихам и кинематографу. Вырос-то в СССР.

– Наверно, в прошлой жизни был членом Политбюро. А я в одиннадцатом веке, до моих катарских приключений, служил послом, из земли русов привёз королю Генриху невесту Анну, дочку Ярослава Мудрого. В четырнадцатом столетии по торговым делам был в Твери, видел, как монголы на пару с московским князем сожгли весь город, потом ездил в Золотую Орду, потом оказался в монастыре у Сергия Радонежского. В 1787 году сопровождал императрицу Екатерину во время её грандиозного вояжа по Крыму, ну а сейчас на стороне Москвы воюю. Здесь, на Донбассе, я пытаюсь обрести то, что утратил в моих прошлых жизнях. В донецких реках и озёрах, бывает, вижу отражение небесного города. Однажды на закате он встал над водой – прекрасный, сияющий. Лёха Кондратюк говорит, что это град Китеж. Знаешь про такой? В Китеже жили на редкость благочестивые христиане. Когда на город решили напасть татары, люди принялись изо всех сил молиться, и Богородица спрятала его, опустив на дно озера. Китеж стал невидимым, но некоторые молитвенники могут его приметить в тумане, в облаках. Лёха не видел, только оперу слушал. Но Китеж-град где-то на Волге и показывается утром. Здесь на красном закате я вижу Небесную Новороссию, мой Новый Иерусалим. Когда-то я оттуда вышел, а обратную дорогу забыл, потерял. Теперь ищу с катарской молитвой и оружием в руках. Не найду, так построю. И отведу туда Алтын. Ты рубишься?

Гастон снова погрузился в полусон. В дрожащем жарком воздухе плыл белый гроб, поддерживаемый сильными плечами. В 2020-м в Камарге хоронили разетёра, погибшего во время представления с быком. Покойника провожали под музыку Бизе. Амфитеатр гремел аплодисментами. Гастон знал этого парня и страшно завидовал романтической смерти, театральному прощанию, вниманию прессы. Наш волонтёр и сам не раз участвовал в забегах, но не на арене – туда его, долговязого слабака, не пускали, а в загонах, которые устанавливались на улицах и площадях. Сквозь решётку ограды мог просочиться и подразнить смерть каждый. Быки мчались, перед ними бежала толпа местных безумцев и туристов. Зрители ждали, когда же бык кого-нибудь поднимет на рога, желательно – толстого американца.

– Она приехала сюда с братом Ваней. У них русская фамилия Суриковы, хотя внешность монголоидная, всё как я люблю. Великая степь. Красавцы. Живут в избе, уже не кочевники, но их прадедушки с гиканьем носились на выносливых, морозоустойчивых лошадках. Наши Суриковы в родстве с известным живописцем, который жил в царской России, писал мощные исторические полотна. Их общий предок нёс казачью службу на границе с Монголией. Хакасы русскому царю ясак платили, а тот их защищал от набегов джунгар.

– Надо же, всё возвращается.

– Что к тебе вернулось?

– Бодлер, Буццати. Читал «Татарскую пустыню»? Фильм смотрел?

– Не читал и не смотрел. Давай я лучше про Алтын расскажу. Она не даёт мне покоя. С Ваней мы общались через Гугл-переводчик, разговорчивый открытый парень, в отличие от сестры. Показал мне кучу фотографий их посёлка, дома, бабушки. Ребята совсем молодые, Ване двадцать, он по доброй воле пошёл воевать. Не сам додумался, родные и близкие подсказали. У них сосед – настоящий шаман. Ест мухоморы, беседует с духами, даёт умные советы. Сестра на год старше брата. Решила одного не отправлять, вместе ехать и следить, как дела складываются. Девушку сначала не пускали, нужно было специальное разрешение, чтобы находиться в зоне боевых действий. Но вдруг всё уладилось. Видимо, сосед нужную бумагу нашаманил. Либо сама наколдовала, у неё к этому делу способности.

– Как наколдовала?

– Уж не знаю.

– Какие способности?

– Думаю, со временем Алтын Сурикова станет сильной шаманкой. Я наблюдал, как она раненых спасает, это удивительно. У неё есть бутылка с мухоморной настойкой, я не пробовал, но знаю, что сама пьёт и больных угощает. Помнишь живую воду в сказках? Я уверен, что она мухоморная. Своими глазами видел калек, которые через полтора часа после лечения пошли в атаку, затрофеили несколько единиц бронетехники и поймали вражеский квадрокоптер голыми руками.

– Признайся, что тоже глотнул.

– Ещё Алтын лечит ультразвуком. Мёртвых на ноги поднимает.

– Немецкий аппаратик у неё?

– Да откуда? В горле свой природный аппаратик. Ты ведь слышал её хоомей, она тебя лечила. Повторяю – не из сострадания, ты ей враг. Для брата, всё для любимого младшего брата. Её хоомей не какой-нибудь там любительский, а настоящий, шаманский, целительный. Он в космос уводит, туда, где нет пространства и времени и вообще всё другое. Там ни одна теорема не работает. Другие смыслы, другие ценности. Алтын поёт голосом камня, ветра и древнего батыра. Это удивительное представление: насупится, замрёт, уйдёт в себя. Молодая женщина на глазах превращается в старика. Может несколько часов в трансе находиться. Ваня сказал, что от её хоомея птицы падают. Я хочу затащить её в постель.

– Не боишься?

– Чего мне бояться? Колдовства?

– Прочитает твои непочтительные мысли, рассердится.

– Не боюсь. Она же видит, что я ей не враг. Алтын доверчивая, наивная, но в то же время знает нечто совершенно мне недоступное. Мои катарские предки сказали бы, что она одержима дьяволом. Обратить её в христианство не получится.

– Ты действительно веруешь?

– Ну конечно. А что бы я здесь делал, если бы не веровал? Говорю же, меня в Донбасс привели поиски Нового Иерусалима – места, где торжествуют любовь и справедливость. Я много путешествовал, видел разных людей, разные страны и с уверенностью могу сказать: мир загажен злом, и вся надежда на Новороссию, которая воцарится там, где мы сейчас воюем.

– Кто бы мог подумать. А Славик уверен, что Киев – Новый Иерусалим.

– Это кто?

– Да мой украинский друг, любитель советской поэзии.

– Нацист?

– Сложно сказать, я запутался, ничего уже не понимаю. Прости, опять головокружение. Таз под кроватью.

– Вот тебе таз. А красотку Алтын я обязательно завалю. Возьму быка за рога.

– Ты с ней поосторожней. У меня дядюшка так пропал. Влюбился, не сложилось, спился. Возвращайся к своей французской жене.

– Там видно будет.

– Помнишь балладу про герра Маннелига? Троллиха прикинулась красавицей и соблазняла рыцаря. Тебе нужна христианка.

– К сожалению, Алтын пока меня не любит. Она обычная современная девушка в наушниках, но через неё в наш мир заглядывают предки. Как раз мой случай… Суриковы впервые оставили родной край, никогда так далеко не заезжали, из больших городов только Абакан видели, там у них театр. Ваня – хороший мальчик, живо интересуется прошлым, мне это близко. У него есть карта заброшенных шахт, золотых приисков, обещал сводить на экскурсию. Весёлый, всему удивляется, «ещё несмышлёный, зелёный, но чуткий подсолнух»[18]. А из Алтын слова не вытянешь. Очень сосредоточена. Бабушка ей велела искать и ликвидировать фашистов.

– Она нашла?

– Пока нет. Смотрит на пленных, бракует, как определяет – фашист не фашист, непонятно. Пьёт свою настойку и просит духов показать настоящего фашиста. Вот к тебе приглядывается.

– И что?

– Ты ей неприятен, как и любой солдат вражеской армии, но на полноценного фашиста, кажется, на тянешь.

– Разумеется! Я же француз, наш народ сражался против нацизма за свободу и равноправие.

– Тогда зачем сюда полез душить чужую свободу?

– Прости, я защищаю чужую свободу.

– Мы это уже обсуждали и остались каждый при своём мнении. Ты ведь недалеко от Аржелеса живёшь. Кто устроил испанцам концлагерь на двести тысяч человек? Наше французское правительство. Люди бежали от фашистского режима Франко. Как мы им помогли? Для начала за колючую проволоку отправили. Тебе нравится Пиф?

– Какой? Я только собаку знаю из комиксов.

– Я про него и говорю. С Пифом выросло несколько поколений французов. Его придумал испанский республиканец Хосе Кабреро Арналь. Он в немецком концлагере сидел, а до этого в нашем – для интернированных. В новейшей истории Франции много неприятных моментов, о которых хотелось бы забыть: сотрудничество с Гитлером, заискивающий Петен. Да, было потом Сопротивление, были Сент-Экзюпери, Ромен Гари, Сартр, Камю, Арагон и прочие порядочные люди, но многие наши спелись с фашистами, и я не знаю, как бы ты себя вёл, скажем, в сороковом году.

– А в себе уверен?

– Абсолютно. Меня бы гитлеровцы гильотинировали, как сестру Ремарка. Сейчас Франция поставляет оружие режиму, который бомбит и убивает мирных жителей. Мне стыдно за свою страну.

– Позволь, а русское оружие что делает? Кого откапывает брат Бернар?

– Слышишь варган? Это Алтын играет твоему другу. Капуцин пришёл за тобой.

– Брат Бернар – героическая личность и святой человек.

– Ему ничто не грозит, побудет в обменном фонде. Лишь бы с Ваней Суриковым всё было в порядке. Сейчас затишье, ведём переговоры. Я обещал Алтын вызволить Ваню. Думаю, ради брата она захочет меня полюбить.