Сир, знайте, мне не без труда

Далась езда туда-сюда:

Не говоря уже о риске,

Обширен край, концы не близки…[14]

В течение нескольких дней Гастон не мог восстановить зрение и координацию движений. Чьи-то маленькие руки трогали его лицо, поднимали голову, давали пить, меняли под тощим задом грязные полотенца. Звучал певучий голос, непонятная Гастону русская речь, потом внезапно – зудёж варгана, утробно-горловые стоны, похожие на волчий вой и крик какой-то неведомой птицы. Было ясно, что за пленным французом ухаживает женщина. Гастон, ничего не видя, успел ухватить и поцеловать пальцы, но они резко отдёрнулись.

Вскоре вернулось зрение, силы в руках и ногах. Француз смог сесть и даже встать. Женщины не было, зато появился старый знакомец Микола, он кормил Гастона гречкой и водил в нужник.

Пришёл Катар. Это был огненно-рыжий мужчина с румяным весёлым лицом, длинными кудрями, острым носом, изящными усиками и вандейковской бородкой. Оказалось, они жили в одном департаменте, в соседних городах, нашли кучу общих знакомых.

– Как ты здесь очутился? – спросил Мушабьер.

– Ты, наверно, думаешь, что мы на краю света. Но сейчас это главное место на земле, центр мироздания. Господь привёл меня в Донецк несколько лет назад. Воюю здесь, был дважды ранен. Меня даже расстреливали! Притворился мёртвым, потом отполз. Я решил встать на защиту свободолюбивых людей, которых душит мировое сообщество. И ты вместе с ним.

– Надо же. Мне казалось, что это я встал на защиту свободолюбивых. Как всё шатко и относительно. Почему ты Катар?

– Меня так прозвали в отряде. Я смотрю на вещи как катар. Я за свободу, против тоталитаризма.

– Тогда и я – катар.

– Для наших ты фашист.

– А ты тогда – рашист.

– Катар я, катар! Мы тут в обороне.

– Это мы в обороне. Что же в тебе катарского, добрый человек?

– Да всё. С детства повёрнут на истории, изучал Альбигойские войны, на развалины Монсегюра могу с закрытыми глазами подняться. И вообще, скажу не таясь: я – вернувшаяся на землю душа проповедника Гийома Белибаста, меня сожгли в четырнадцатом веке.

– Как это?

– Белибаст в меня переселился, наша общая душа должна пройти специальный путь к Богу. Видишь ли, на одну душу отводится несколько тел. Тебе никогда не казалось, что ты уже кем-то был? Прапамять не включалась?

– Возможно. Даже не знаю, что сказать. Кружится голова.

– Не шевелись, а то сблюёшь. Лежи спокойно. В мире идёт битва между архангелом и злым драконом, я принял сторону добра, вот в вас стреляю.

– Ты хорошо подумал?

– Нет у меня сомнений. Ну сам посмотри – был Евромайдан, Украина решила вылезти из-под России, так?

– Ну, так.

– Страна боролась за свободу.

– Типа того.

– На востоке всё раскололось, возникло самопровозглашённое государство, которое тоже хочет быть свободным. Что Украина делает?

– Что? Прости, башка трещит.

– Давит чужую свободу. Бомбит. Жестоко бомбит.

– Кого?

– Детей. Стариков и детей.

– Да что ты говоришь! Это не спекуляция?

– В смысле?

– Может, кто-то детьми и стариками прикрывается, а под шумок свои торговые дела устраивает, сферу влияния расширяет?

– Сам додумался?

– Брат Бернар такое говорит.

– Это ещё кто?

– Банкир. То есть странствующий монах. Мой друг. Абсолютно чистый человек.

– Он-то что на Донбассе забыл?

– Разбирает завалы, оплакивает умерших. Хочет стать святым.

– Зачем это ему? Разве он не знает, что на небе больше радости от одного раскаявшегося грешника, чем от девяноста девяти святош? В нашем отряде есть удивительный человек, позывной – Икона. Он тоже монах или готовится пойти в монахи, я не понял. Так вот, он очень скромный, в святые не лезет, спокойно делает своё дело.

– Псалмы поёт?

– Да нет, воюет во славу Божию. В него стреляют, он падает, встаёт и идёт. Опять стреляют, опять падает, опять встаёт и идёт. Это производит впечатление. Немолодой. Офицер советской армии, той, которой уже нет. Из Костромы, это город на Волге. Приехал сюда по зову сердца. «Лучше убить дьявола прежде, чем он убьёт тебя» – помнишь такую поговорку? Это про него. У Иконы всё чётко: стреляя в вас, он противостоит князю тьмы.

– Ага, а с нашей стороны кто-то видит в такой «иконе» ухмылку Сатаны. Катар, я далёк от церкви, меня воспитывал на Рембо и Бодлере дядюшка-анархист. И вообще, я всю жизнь ходил молиться на рынок – колбасам и паштетам. Мой любимый писатель – Рабле.

– Я думал – Сервантес.

– Наверно, оба во мне сидят.

– Гаргантюа в теле Дон Кихота? Слепой романтик и приземлённый обжора?

– У обжоры от стресса и недоедания волосы выпадают, вернусь лысым, дети не узнают. Откуда ты черпаешь уверенность в своей правоте? Почему защищаешь тех, кого считают еретиками, тьфу, террористами?

– Мало ли кто что говорит. От еретиков слышу! Мне легко понять граждан любой самопровозглашённой сеньории, то есть республики, потому что когда-то я сам ратовал за свободу, и меня за это сожгли. Хочешь быть независимым – не дави и не души других. Я так полагаю. Это будет честно. Только так. Ты, конечно, можешь мне твердить про своды законов, но я их не признаю, там всегда ловушка. Они вроде как созданы для облегчения нашей жизни, а на самом деле лишний раз всё запутывают. Догмы, каноны – тюрьма для души, подавление воли и разума. Я вот что скажу: человек имеет право быть свободным, но при условии, что не станет нарушать свободу других, – вот заповедь, единственное требование, единственное условие для нашего спокойного земного существования. Очень просто.

– Я не великого ума, но сдаётся мне, что мыслим мы с тобой односторонне, примитивно и никому здесь не поможем. Вот бы стать жаворонком или соколом, взлететь с утра над полем боя и увидеть всё в полной мере, в правильном ровном свете, сверху, а не из окопа. Возможно, станет ясно, что эта война замешана на общих ошибках и взаимных нарушениях свобод. С синьорией самопровозглашённой дело нечисто. Почему народ оттуда схлынул? Только из-за бомбёжки? А может, там разбойничал кто: воспользовавшись всеобщим замешательством, добро к рукам прибирал, нечаянной властью упивался, беспредельничал. Но после контузии я ни в чём не уверен и плохо соображаю. Тупые мы и агрессивные.

– Ты в стане врага и боишься, что тебя сожгут, прости, расстреляют. Поэтому трусишь и сомневаешься. Среди своих так бы не говорил, всё для тебя было бы однозначно.

– На кого вы меня обменяете?

– На брата нашей санитарки.

– Это она обо мне заботилась? Какая милая женщина.

– Ты ей ненавистен, она бы с удовольствием перерезала тебе горло. Хочет тебя подремонтировать, чтобы соответствовал обменному курсу. Надеется, что брат живой. Ты видел пленных?

– Пленные были, но я не приглядывался. Шёл вперёд, как Карл Великий на Кордову, стены громил, повергал твердыни башен.

– На детскую школу ты шёл.

– Ну так ты же её оккупировал.

– Ладно, спорить с тобой бесполезно.

– Как вы будете меня менять? Надо во французское посольство запрос сделать?

– Ещё чего, зачем усложнять. Лёха позвонит Серёге, если тот ещё не умер. Договорятся.

Гастон не поверил своим ушам:

– Они что, перезваниваются?

– Ну, не каждый день. Изредка – чтобы решить организационные вопросы и пожелать друг другу смерти.

Катара позвали, Гастон остался наедине со своими мыслями. Закрыв глаза, бродил по родному рынку. Он вырос среди этих мраморных прилавков с щупальцами, раковинами и удивлённо открытыми рыбьими ртами, среди корзин с артишоками и лопающимся «Бычьим сердцем», под гирляндами колбас, под тусклым взглядом свиней – в витринах были выставлены отрубленные головы, вокруг в лотках – салаты и винегреты из мозгов и щёчек.

Впервые за своё военное лето француз почувствовал, что хочет домой – завалиться с детьми на засыпанный чипсами диван, смотреть весь вечер мультфильмы, потом под нежной луной и перемигивающимися звёздами сделать несколько затяжек качественной марихуаны, купленной в «Биотравах». Этот магазинчик открылся в 2020 году недалеко от дома Мушабьеров. Гастону, который сразу туда зачастил, предложили постоять за прилавком, принести пользу людям, поторговать чудодейственными средствами от стресса, боли, бессонницы, артроза и ожирения.

«Почему я не пошёл работать в „Биотравы“? Зачем я здесь? В кого стреляю? А вдруг Катар дело говорит и Лёха Кондратюк имеет право на существование? Вот и брат Бернар скептически ко всем относится, жалеет лишь умерших, а к живым симпатии не испытывает, для него мы все – одураченные слуги Сатаны, – думал Гастон Мушабьер. – На пляже сейчас весело. Дети строят замки из песка и ракушек, разносчик продаёт разноцветное мороженое и булки с шоколадом. В лесу пахнет горячей смолой и цикады орут».

Пока контуженный рассматривал внутренним взором лангедокские панорамы соляных розовых заводей и синей морской полосы с белыми фовистскими мазками, обозначившими то ли блики южного солнца, то ли надутые паруса, Катар наблюдал через оптический прицел за странной процессией, приближающейся к музыкальной школе. Очкастая женщина в длинном платье размахивала белым флагом, рядом с ней шествовали геральдические звери – волк, вепрь и единорог. Катар крепко зажмурился, дёрнул себя за серьгу в ухе, чтобы «развеять чары, нависшие над мозгами».

Перед защитниками школы стоял брат Бернар. Он держал палку с трусами от Кельвина Кляйна, в мирное время придававшими капуцину стиль и обеспечивавшими непревзойдённый комфорт, а сейчас вопиющими о необходимости переговоров и соблюдения Женевских конвенций. Справа от монаха был Остап, слева Регина, впереди у ног злобно и трусливо рычала Жужа. Брат Бернар пришёл спасать Гастона.