Alouette, gentille alouette,

Alouette, je te plumerai.

Je te plumerai la tête…[13]

Волонтёр Гастон Мушабьер, позывной Гиньоль, бегал с автоматом по Сироткино, кричал, почти командовал, Славик только диву давался – как преобразился на войне этот недотёпа! Серёга загибался от ранения и не мог заценить, как француз справляется с зачисткой освобождённых территорий, какие высоты боевого духа проявляет.

Несмотря на жестокие бои, в некоторых сироткинских квартирах были люди – не военные, мирные жители, которые не успели или по каким-то своим причинам не смогли сбежать из посёлка или хотя бы спрятаться в подвал. Было много старух и стариков – слабых, ничего не соображающих, таких как Галина Михайловна. Были собственники, опасающиеся за сохранность ковра, телевизора и прочего ценного имущества. Иван Яковлевич не смог вывезти библиотеку и дежурил с канистрами воды на случай пожара. Софья Петровна сказала, что сдохнет со своей коллекцией картин. Кто-то бухой спал крепким сном. Кто-то с похмелья хотел присоединиться к воюющим и для начала решил разобраться с соседом. Если бы Гастон понимал русский, то был бы сбит с толку местными жителями. Одни проклинали людей в форме ВСУ, другие кричали: «Ребята, мы вас ждали!»

Гастон – чумазый, усталый – подбадривал себя и камрадов песенками, шутками, прибаутками, подбегал к измотанным раненым бойцам, хлопал себя по бокам, словно петух – крыльями, и кричал: «Ко-ко-ри-ко!», то есть «Ку-ка-ре-ку!» по-нашему. Потом шли детские песенки, новые и старинные, например про вечный хоровод на Авиньонском мосту, песенка про блондинку, с которой так хорошо спать, про почтальона, который зашёл в картонный дом, сломал себе нос, пришил его золотой ниткой, но кончик носа всё равно улетел, однако был пойман реактивным самолётом.

На окраине Сироткино – возле музыкальной школы, в парке с обелиском павшим героям Великой Отечественной войны, – велась перестрелка. Лёха Кондратюк нашёл в себе силы переместиться в школьное здание, в кабинете директора приказал устроить огневую точку с пулемётом, в репетиционный зал с занавесками-маркизами вкрячить миномёт и приготовился с товарищами держать оборону.

Вокруг Гастона сама собой образовалась группа бойцов, готовая к штурму и захвату музыкальной школы. Гиньоль не боялся близости смерти, которая махала косой среди грохота и задымления, его не смущал вид развалин и мертвецов. Он чувствовал необыкновенную лёгкость в теле и мыслях и думал, что в предках у него наверняка был какой-нибудь великий то ли испанский, то ли французский полководец. Гастон уверенно вёл огонь на подавление противника, умело распределял бойцов для штурма, руководил перегруппировкой, давал команды отряду поддержки: «Ослепить! Полностью изолировать! Защитить! Прикрыть! Готовиться к замене!» Финский инструктор Пекка, весной тренировавший Гастона в группе с польским бухгалтером, румынским электриком и латвийским продавцом бытовой техники, был бы очень доволен.

На подступах к школе Гастон решил распугать врагов «Марсельезой» и заголосил: «Вперёд, сыны Отечества! День славы уж настал! Тиран кровавый флаг свой Против нас поднял!» Сквозь треск и эхо перестрелки в ответ пробился сильный голос. На чистом окситанском кто-то спел про миндальное дерево, покрытое бутонами, белыми, словно бумага, и про возлюбленных, коих не увидеть из-за высоких гор. Услышав гимн родного Лангедока, доносящийся «с другой стороны баррикад», Гастон оцепенел от изумления. Грохнуло очень сильно. Взрывная волна опрокинула Мушабьера, на полчаса он погрузился в глубокий обморок. Очнувшись, понял, что захлёбывается блевотиной.

– Нэ стриляйтэ, це мий друх, француз, обминяетэ його на Ваню! – запричитал знакомый голос.

Кто-то повернул Гастона набок, обшарил карманы, забрал автомат. Сознание убегало, его догоняла французская речь:

– А корсер, корсер е дми!

Что значило: «На каждого корсара найдётся управа».

– Вин из доставкы, людэй годував!

– А шак фу, са марот!

«Каждому дураку своя погремушка!»

Гастон разлепил глаза, но никого не видел: из-за контузии зрение погасло.

– Вин помырае?

– Сан дут. Амур э мор? Рьян нэ плю фор.

«Несомненно. Нет ничего сильнее любви и смерти».

– Я никого не люблю и умирать не собираюсь, мне ничто не грозит, – заплетающимся языком промямлил Гастон.

Невидимый франкоязычный человек рассмеялся:

– У тебя нет выбора, старина. Придётся распроститься с этим миром. Но не сейчас. Ты ещё пригодишься. Микола считает, что можно тебя обменять.

– На кого?

– На Ваню Сурикова.

– Ты француз?

– Да.

– Что ты здесь делаешь?

– Я помогаю тем, в кого ты стреляешь. Это значит, что ты мой неприятель, хоть и соотечественник.

– Как тебя зовут? Я ни хрена не вижу.

– Подлечим! Подлечим и обменяем. Мой позывной – Катар. Ребята, сюда!

Несколько рук подхватили Гастона Мушабьера. Вскоре он оказался в подвальном помещении сироткинской музыкальной школы № 1. Сражение в посёлке утихло, видимо, с обеих сторон были большие потери. Бойцы Лёхи Кондратюка заняли выгодную позицию, атаковать их в лоб не было смысла. Все испытывали снарядный голод, ждали, когда подгонят боеприпасы и дополнительную артиллерию.