«Кипяточку-у-у-у-у!..» – крик выполз из окна лестницы и поплыл между стен тесного двора к солнечному, голубому небу.

Над Донбассом ходили грозовые тучи, разливались душераздирающие закаты, командир Серёга Кондратюк получил сообщение сверху о приведении общих сил в боевую готовность и скором наступлении украинской армии на Воробьиную гору и посёлок Сироткино.

Славик сказал Гастону, что в небесном центре принятия решений отменили сценарий «Татарской пустыни»: бойцы теробороны выйдут из позиционного оцепенения и психологического паралича, бросятся в атаку и смогут избежать печальной, негероической участи защитников Бастиано.

Заработала украинская артиллерия, грамотно расчищая дорогу пехоте. Лёха Кондратюк не дождался «звёздного часа»: с болезненным, но неопасным ранением скатился с Воробьиной горы и засел в Сироткино.

Серёга командовал ведением огня. Летело в его собственный дом и огород, на кладбище, взрывая могилы родных покойников, в музыкальную школу, где он учился и блистал с братом Лёхой, в Лёху, в дачки, где доживали свой век сироткинские старики, в пятиэтажки, где тоже были люди. Серёга смотрел на столбы дыма над посёлком и просил небеса, чтобы ждуны и предатели умерли, а все прочие успешно выжили в подвалах.

* * *

Галина Михайловна, учёная дама, некогда доцент биологического факультета, рассматривала блестящее пятно на квадратике линолеумного пола и торжествующе улыбалась: теперь она докажет дочери, что это – то самое, то, о чём она, старуха, талдычит уже несколько дней или даже недель. Микоценоз, мощное разрастание, споры везде: на сковородках, на крышках кастрюль. Это органика, не облупившаяся краска, не блик и не нитка, а определённые стадии развития, понятные лишь ей, доктору наук. Оле объяснять бесполезно, она музыкант, считает, что в помойном ведре чаинки, хотя невооружённым глазом видно, это – то, о чём предупреждали, вот и высохший комар на рукаве, не веточка укропа: они же грозились выпустить комаров. Надо всю кухню продезинфицировать хлоргексидином.

Галина Михайловна вынула вставную челюсть, сняла с неё насколько кусочков морковки, положила в баночку с водой. Когда взрывы прекратятся и пожар на первом этаже утихнет, надо будет отнести образцы специалисту, он всё подтвердит. Не забыть попросить в лаборатории несколько чашек Петри.

Что-то горит у соседей или во дворе. В горле першит – конечно, и там микоценоз. Оля не верит в существование биолабораторий, ну так вот наглядное доказательство. Надо будет обсудить всё с Костей. При личной встрече, это не телефонный разговор. Съездить в Москву. А нет, Костя ведь умер двадцать лет назад. Сколько было друзей! Всех, как волной, унесло. Университет, экспедиции. Какая была огромная яркая жизнь…

Галина Михайловна закрыла глаза. В полусне рассматривала через микроскоп любимых «зверей» – планктон Чёрного, Белого, Баренцева морей. Прозрачные серебряные существа дивной красоты жили своей, для всех – непостижимой и таинственной, а для неё, специалиста, – абсолютно понятной жизнью. Галина Михайловна не осознавала, где находится – у друзей на кафедре эмбриологии беспозвоночных ЛГУ, или в своём севастопольском Институте морских биологических исследований, или в Москве, или на биостанции, или у дочки в Сироткино. Но какая разница, это совершенно неважно. Под веками у Галины Михайловны проплывали рыбы, нерестился радужный червь нереис, замерли оранжевые морские звёзды. Послышался голос Оли – длинными кудрями и тонкими руками дочь смахивает на офиуру. Галине Михайловне почти девяносто, Оле – семьдесят. Сегодня она целый день кричит с балкона: «Мальчики, остановитесь, Серёжа, Алёша!» У неё сильный голос, перекрывающий шум на улице. Она певица, вон запела. Что-то подгорает, а она поёт на весь двор. Останемся без обеда.

Гастон Мушабьер тоже слышал, как поёт дочь Галины Михайловны. Женщина стояла на балконе, на третьем этаже кирпичного многоквартирного дома. Из соседних окон шёл дым, подъезд разбило ракетой, через дыру было видно, что лестница обвалилась.

Прекрасное сопрано заглушали автоматные очереди, уличный бой шёл возле дома певицы: Серёга пытался зачистить Лёху, а Лёха – Серёгу. Сорок лет назад в музыкальной школе № 1 посёлка Сироткино Ольга учила сольфеджио выдающихся Кондратюков. Она была их любимой учительницей. Каждое занятие Ольга превращала в праздник. Бетховен, Моцарт, Прокофьев, Мусоргский встали в ряд с самым прекрасным, что можно придумать: чаем, печеньем, звонким смехом, сверкающей брошкой на пышной груди.

Музыка должна была делать ребят счастливыми. Учительница превратила класс в тропический лес с гигантскими филодендронами, пальмами, папоротниками. Плющи и мощные лианы ползли по стенам, обвивали портреты композиторов в барочных париках, белых воротниках эпохи романтизма, пиджаках и фраках. Ольга тщательно продумывала наряды и каждый день украшала себя новой брошкой, наверно, у неё был этих брошек целый чемодан. Кондратюки с прочими юными музыкантами изучали «трёх китов», писали диктанты, пели, рисовали скрипичный и басовый ключи, даже сочиняли оперу. Это было их райское детство с любимой учительницей. А сейчас она не могла до них докричаться.

– Мальчики, прекратите!

С балкона Ольга призывала учеников помириться, вспоминала, как они поздравили её с шестидесятилетием, какие дивные розы подарили, брошку, бусы и ящик шампанского. Ей казалось, что сейчас её послушают и стрельба прекратится. Но Кондратюки её не видели, не слышали, оба были ранены, лежали недалеко друг от друга в разбитых квартирах. Оба бредили и не понимали, что так бабахает – миномёт или июльская гроза.

Ольга выступала в течение нескольких дней, потом у них с мамой закончилась вода – взрывом повредило коммуникации. Из полуразрушенного дома было не выйти – на месте лестничной площадки образовалась пропасть. Погода стояла жаркая, сухая, на дождь не было надежды. Певица умолкла, на балконе не появлялась, из квартиры нёсся крик Галины Михайловны: «Пить!»

Противоборствующие силы видели отчаянное положение женщин, но не предпринимали никаких попыток договориться об их спасении и временном прекращении огня. В генеральной битве за Сироткино царила полная неразбериха, личный состав формирований проявлял исключительную некомпетентность – неприятели перемешались друг с другом, как шахматные фигуры в партии пьяных гроссмейстеров, сами себя обстреливали, матерились, кричали, стонали, шептали на одном – великом и могучем – языке.

Ночью Сироткино накрыло сильнейшим артиллерийским огнём, было неясно, кто бьёт: наши, не наши? Восход явил миру растерзанный посёлок с дымящимися развалинами среди пыльных огородов с цветущей картошкой, которую можно уже подкапывать, мальвами, подсолнухами, огурцами, луком, капустой, лилиями и бархатцами.

Гастон никогда не видел такого количества трупов, он вспоминал стихотворение Рембо и убеждался в том, что убитые солдаты действительно очень похожи на спящих. Силы ВСУ заняли бо́льшую часть Сироткино, велась зачистка посёлка. Француз очень ловко бегал, пригибался и стрелял, в нём проснулся охотничий инстинкт. Убивая, он чувствовал поистине поэтическое вдохновение, ощущал себя настоящим мужчиной, почти генералом, а не «глистой в скафандре», как обидно обзывался Серёга Кондратюк.

Брата Бернара призвали разбирать завалы и выкапывать покойников в освобождённом районе Сироткино. Капуцин взял в напарники Чугункова, который отсиживался в фёдоровском храме под «Умягчением злых сердец», – командир не доверил ему боевые патроны и даже не пригласил поучаствовать в военных действиях в качестве пушечного мяса.

В Сироткино нежный голос позвал Чугункова сверху: «Голубчик, принесите воды». Задрав голову, потеряв кепочку, Чугунков увидел живую, 3D-Богородицу, заметался, нашёл пластиковую бутылку, нашёл колонку, подавал воду по спущенной верёвке, потом сложным путём через крышу пробрался в квартиру к певице и её вконец обезумевшей матери.