И монашка звери окружали,

Перед ним колени преклоняли…

На рассвете брат Бернар проснулся от жалобного писка комара, насекомое билось в небритую щеку и, казалось, просило: «Пить, пить, пить». Отмахнувшись, капуцин встал с дивана и подошёл к окну. Над садом Бороха разливался свет, розовые лучи, пробивая туман, десантировались на фруктовые деревья, спрыгивали с веток и смело шагали по мокрой траве.

Брат Бернар решил помолиться на свежем воздухе, вышел в сад. По выложенной кирпичиками извилистой дорожке углубился в мерцающее пространство, разгоняя подолом рясы полевых духов, ночевавших в клевере и ромашках. Торжественную тишину нарушало чириканье пташки и храп, несущийся из беседки, увитой плющом и мощным вьюнком с сотней белых бутонов. Монах вспомнил про дедушку, которого Борох забрал из разбитого села.

Воздев руки в сторону восходящего солнца, брат Бернар признался в любви к Иисусу и Пресвятой Богородице и попросил прощения за свои и чужие грехи. С лёгким сердцем пошёл к дому, надеясь вздремнуть ещё пару часиков, но услышал голоса в хлеву. Решив, что это Борох спозаранку возится со скотиной, захотел поздороваться и поменял маршрут.

В хлеву было не холодно и не жарко – как в хамаме, пахло козьим сыром, грязными носками и скошенной травой. В тёмном углу бегали разноцветные огоньки магнитолы – видимо, Борох любил под музыку не только пить, но и работать. На деревянном столе выстроились в ряд трёхлитровые и восьмисотграммовые банки с молоком, покрытые «Православным календарём», «Литературной Украиной» и «Бабушкиным компотом». В стойле было несколько коров, заблеял кто-то юный, всхрапнул старый Корешок. Под потолком пронеслась летучая мышь, похожая на тень большой ночной бабочки. Голоса сделались громче: кто-то требовал и возмущался, а кто-то всхлипывал в ответ, пытаясь оправдаться. Монах услышал следующий разговор:

– Тебя ветеринару надо показать. Здоровые свиньи так не рассуждают. Потребительница, балласт, разъедающий систему с её культурными ценностями. Не замыкайся! В глаза смотри. Эх ты, Регина Салорейха. Как это – бомбить нельзя? А где ты была восемь лет? Своих малышей пожалела. А моих кто-нибудь жалел?

– Ося, мне жаль твоих козлят. Я хочу покоя и устала от упрёков.

– А я устал от твоей хрюканины про демократию и незыблемость государственных границ. Я признаю одну границу, за которую вели святую борьбу наши предки. Донбасс – русский. Харьков – русский, Одессу матушка Екатерина построила. А ты – либералка с двойными стандартами, упадок этноса, мерзавка – провоцируешь!

– Какие стандарты, Ося? Пожалуйста, служи своим призрачным идеалам, но меня не втягивай в святую борьбу. Мы никогда друг друга не поймём. Я не буду вмешиваться в ход истории, у меня своих проблем хватает. Какая ещё матушка, я сама матушка.

– Мы должны думать о Родине и широко мыслить. Какова твоя история, каково твоё прошлое? Нельзя предавать свои корни.

– Мой прадед – русский хряк Семён, но это не должно влиять на мою судьбу, на мою свободу. Я свинья мира. Я готова любить малую Родину в масштабах личного загончика, максимум – свинофермы, не раздувай мне её до размеров Вселенной.

– Тебе государство всё дало! Не это недогосударство, а то, настоящее, до девяносто первого года.

– Что дало-то, Ося?

– Мороженое, победу над фашизмом, бесплатную медицину, стихи Симонова, советский кинематограф. Всё это намертво впаяно в цепочку твоего свинячьего ДНК.

– Ну и что? Пусть дало, я ничего не просила. Оно для этого и существует. Государство – для личности, а не личность для государства.

– Отвратительная философия. Как ничтожны твои мелкобуржуазные идеи! Родина – святое. Надо быть готовыми за неё умереть.

– Ося, я не хочу умирать за Родину. Я хочу жить за Родину, хочу есть за Родину, пороситься за Родину. Поверь, так я ей буду полезней.

– Открой заплывшие жиром глаза. Волки в овечьей шкуре бьют нас годами – намеренно, не целясь, просто куда попало. Чтобы было больше жертв, больше ужаса. Моё стадо разорвали в клочья. Теперь только месть.

– А может, с ними договориться, поторговаться?

– У тебя есть деньги?

– Нет.

– Значит, только драка.

– Я не буду драться, просто сбегу. И вообще – хотелось бы всё раздать и всех любить.

– То ли блаженная, то ли преступница. Будешь нейтрализована и зачищена духом времени.

– Ты просто не желаешь меня услышать.

– Я тебя освободил, дура. Псы хотели тебя порвать. Двоим кишки выпустил. Всем бы выпустил, да Борох вмешался с ружьецом.

– Ося, не стоило меня освобождать.

– Глупая или притворяешься, меня нервируешь?

– Ося, мне не нравится твоя агрессивная риторика, твоя ветхозаветная мстительность, твои имперские замашки.

– Всем выпущу кишки, а ты будешь со мной, иначе пропадёшь.

– Это плохо кончится. Ты фанатик и слепой авантюрист.

– А ты пораженка, не верующая в победу. Эй, Регина! Куда пошла? К ноге! Не верь никому, меня слушай. Ты погибнешь, они тебя уничтожат. Нацисты-наркоманы готовы вцепиться в шею. А я – твоя защита. У тебя травма, запишемся к зоопсихологу. Не сопротивляйся.

Брат Бернар, поражённый всем услышанным, двинулся на голоса и увидел белого козла с жидкой бородой и мощными рогами. Он топтался перед загоном, в котором находилась крупная свинья. Свинья стояла задом, горестно упёршись рылом в угол. Козёл смотрел на её хвостик, бил копытом и мотал головой.

– Обывательница со стекающей от вырождения слюной! Ты за террористов, значит, сама террористка. Бандеровка. Вот уж правду люди говорят: не дано свинье на небо взглянуть.

– Не умничай. Борода не делает козла раввином.

– Наш народ Гагарина в космос послал.

– Что с того, Ося?

– Надо соответствовать. А ты западная прилипала-прихлебательница. Предала героических предков.

– Ося, моя хата с краю, не хочу смотреть на небо. Мне важно корыто, чистая солома, тёплая земля в загоне. Кормовой режим представляет бо́льшую ценность, чем сомнительные подвиги предков. Ну их всех, они умерли, нет до них дела. Лишь бы живые поросятки бегали и весело визжали. Возлюби ближнего своего и подставь щёку. Уровень развития общества определяется тем, как устроены и насколько счастливы самые слабые – больные, старики и дети, а не «Спутником», «Хабблом» или коллайдером.

– Нет, ну посмотрите на неё. Нас лишали нашей истории, нашего языка, а ей – хоть бы хны, соломка, поросятки, всепрощение. А за этим прекраснодушием – бездна либеральной мерзости, метастазы русофобии.

– Не хочу сражаться за язык, бог с ним, буду хрюкать. Лишь бы не было войны.

– Идиотка, наоборот, разжигаешь. Как можно было так оскотиниться? Страшное дело, страшное – предать Родину. Она же как мать. Даже если тебе не всё в ней нравится – это мать. Да, возможно, старенькая, и, может, больная, и, может, не всегда права, но – мать!

– Так если она сбрендила и ножиком в детей тычет? Скрутить её надо, Ося. Я одну такую наблюдала – хорошая женщина, но как выпьет – за топор берётся, на соседей, на внуков кидается. Её дочь в дурку сдала и правильно сделала. На фиг такую мамочку. Лишить материнских прав. О детях надо думать. Знаешь, сколько у нас калек с такими мамочками?

– Замолчи! Двурушница, лицемерка. Ноешь о любви, непротивлении и тут же – «в дурку сдать», «скрутить», «лишить». Попираешь традиционные ценности. «Нет войне» говоришь, а сама состав моей жизни пускаешь под откос. Либералка-карательница. Большевичка. Скоро храмы взрывать начнёшь!

– Выпей успокоительного. Ося, а может, махнём в Париж?

– Господи. Полцарства за ветеринара! А вот и он.

Козёл повернул к монаху свою белую башку и очень чётко проблеял:

– Доктор, у этой свиноматки серьёзные проблемы со здоровьем, нам срочно нужна консультация. Осмотрите ей глазное дно, проверьте рефлексы, снимите посттравматическое стрессовое расстройство и проведите срочную трепанацию черепа. Спасите, доктор, она ведь у меня одна. После прилёта лишилась выводка, теперь сплошная дисфункция, недопонимание, отчуждение. Мы на грани разрыва. Меня интересует ваш уровень сервиса и соотношение цены и качества. Большие деньги у меня не водятся, но за Регину отдам последнее.

Брат Бернар стал громко читать молитву, чтобы избавиться от наваждения. Козёл молчал, но после заключительного «амен» снова попросил исцелить Регину.

– Господи Иисусе, – воскликнул капуцин, – я понимаю язык животных! Неужели я стал святым? Я просил Тебя о даре быть не столь понятым, сколько понимать – и вот, я понимаю! О Небесный Владыка, дай мне сеять прощение там, где обида, радость – там, где печаль… Как мне помочь тебе, братец козёл?

– Говорю же – вылечи эту свинью. На тебе халат ветеринара? Надо провести ювелирную хирургическую операцию по удалению бандеры головного мозга.

– Это всего лишь ряса бедного монаха.

– Очень хорошо, нам нужен зооэкзорцист. У неё в голове либеральный ад. В ней сидит бес, лающий властелин преисподней.

– Хорошо, я прочитаю девяностый псалом, должно помочь.

– Только знай, что бес этот – самый сильный и коварный.

– Вельзевул?

– Нет.

– Люцифер? Либикокко? Барбариччья? Аликино?

– Имя ему Вашингтон.

– «Всевышнего избрал ты прибежищем, не приключится тебе зло, и язва не приблизится, на аспида и василиска наступишь, попирать будешь льва и дракона», – забормотал монах в сторону загона.

Регине не хотелось смотреть на экзорциста, она думала о том, что нет ничего важнее тёплой еды и довольного поросёночка, что быт – часть бытия, Родина – понятие относительное, а зло, к сожалению, прорастает везде.

– Она из Запорожья, можно сказать – Запарижья, такую либеральную пошлость гонит, а я-то дэнээровский, из пограничного села, – сказал козёл монаху. – Весной наши пошли в наступление, я сначала испугался, а потом обрадовался. Потому что проект под названием «Украина» должен быть закрыт. У меня было десять детей и тридцать внуков. Все куда-то подевались в условиях сурового военного времени. Мои спутницы жизни, скорее всего, мертвы. Были прилёты, земля под копытами горела, я бежал куда глаза глядят и отчаянно блеял. Никого из своих не нашёл, заплутал среди параллелей и меридианов. Сюда занесло, освободил Регину. Горе, трагедия, но надо бороться до конца, по телику сказали, что Рубикон перейдён и мир не будет прежним. Кстати, ваше преподобие, а где вы были восемь лет? Вы в курсе, что кое-кого цинично уничтожали, а золотому миллиарду всё до лампочки?

– Братец, я простой монах, был когда-то офисным работником, в окошечке сидел, потом Господь меня привёл в монастырь, возможно, в скором времени стану святым, потому что детей выкапываю и с козлами разговариваю.

– Ну дай знать, если моего козлёнка выкопаешь, я приду его оплакивать. Золотой миллиард наше горе игнорировал, теперь останется без света.

– Я про горе твоё ничего не знал, но это не избавляет меня от ответственности. Если вернусь живой, пойду босиком в Монпелье, буду каяться и молиться за всех невинно убиенных на этой войне. Класть поклоны до тех пор, пока у святого Роха на деревянной ноге не заживёт чумная язва.

– Лучше бы автомат в руки взял, святоша.

– К счастью, я владею лишь лопатой. Убийство делу не поможет, только хуже будет. Да и кого убивать прикажешь? Одураченного маленького человека? Богачи и власть имущие простым людям голову морочат, друг с другом стравливают, наживаются на беде.

– Денежки лопатой загребают?

– Не иронизируй, я нищенствующий монах, у меня лопата для других целей.

– Я за драку. Добро должно быть с рогами.

– Не с рогами, не с кулаками, не с автоматом. Только разговор, только молитва.

– О, ещё один прекраснодушный нашёлся, блаженненький. Иди к Бороху, он уже завтрак готовит, кафе, круассан, конфитюр!

Остап отвернулся и обратил к Регине новую обвинительно-увещевательную речь, однако брат Бернар перестал его понимать и слышал лишь блеяние.