Глава 18

— Ым-ым-ым-муу… — Лекса корчил рожи, пускал слюни и медленно крутился вокруг своей оси, опираясь на клюку и взбрыкивая ногой.

— Эко его корежит! — восхитился молоденький, чернявый милиционер. — Ну что, потащили ко всем остальным, Степан Игнатьевич?

— Нишкни, Петька… — спокойно осадил его пожилой усач, внимательно просматривая документы. — Зачем в Москву прибыли, товарищи?

— На курсы усовершенствования комсомольских руководителей, товарищ милиционер! — охотно ответил Есенин. — Вот и братку мово кровного пришлось с собой забирать. Оставил бы дома, но жена змеюка еще та, не терпит его, всяко разно ущемляет.

— Охо-хо… — сочувственно вздохнул усач. — Бабы, ети их в душу. У меня сестренка увечная, тоже при мне, так моя поставила вопрос: либо я, либо она.

— И что? — ахнул Есенин.

— Бросил, суку! — отрезал милиционер. — Своя родная кровиночка всяко дороже! А баб на свете всем хватит. Счастливой дороги, товарищ Кузьмин. Ежели что понадобится, найдите меня в вокзальном подотделе милиции. Помогу, чем смогу.

— Степан Игнатьевич! — возмутился молодой. — Дык, приказано доставлять всех приезжих на филт… фул… ну эту, проверку.

Мимо под руки наряд милиции протащил растрепанного дедка в армяке, с корзиной полной коровьих мослов.

— Ироды! — истошно вопил он, крутя облезлой бородой. — Креста на вас нету, я на колчаковских фронтах ранетый, какой приезжий, я из Первухино, торговать приехал…

Усач проводил дедка взглядом и снова осадил напарника.

— Нишкни, сказал, Петька, я вражин нутром чую, а это свои! — и пояснил Есенину извиняющимся тоном. — Скоро съезд партии, да какой-то слет командиров Красной армии и флота. Да еще что-то там. Поступили сведения, что контрреволюционные элементы, будут пытаться проскользнуть в Москву. Вот и приказано всех приезжих тщательно проверять. Там дальше второе кольцо оцепления, скажете, что Степан Игнатьевич Кротов уже досматривал и пропустил. Счастливо, береги братишку. Кто мы без родных? Да никто.

— Спасибо, Степан Игнатьевич! — искренне поблагодарил Есенин милиционера, ухватил Лексу за локоть и потащил за собой, озадаченно бормоча: — Ох не нравится мне все это, какая-то ерунда, в Москве съезды и прочие слеты чуть ли не каждый день происходят, но такого не разу не было. Держись, братка Агашка, сейчас в переулок шмыгнем и были таковы…

Лексе происходящее тоже очень сильно не нравилось.

«Какой такой кобылы? — тревожно думал он. — А если… если, все-таки, произошла утечка из Китая, что меня в госпитале и в помине нет? Или все-таки раскололи Поповича? Тогда Коминтерну весь резон ловить меня уже в Москве. А устраивать облавы им вполне по силам, к примеру, через Разведупр. Слили дезу, что в столицу ломятся потоком диверсанты и вредители, поставили на уши милицию, да и все. А своих людей расставить для надзора. Дальше дело техники. А с какой это стати, мил человек, ты партию и правительство дезинформируешь? Поехали разбираться. И не доехали. Мало ли что по пути может случится?»

Конечно, оставался большой шанс на то, что вот эта самая облава, банально представляет собой обычное режимное мероприятие, которые в Москве тоже происходили часто и густо, но подозрительность у Алексея, все равно, никак не успокаивалась.

А через полсотни метров, Лекса с Есениным снова налетели на патруль. Лекса очень часто бывал на этом вокзале, все местные стражи правопорядка ему уже давно примелькались, но этих он никогда не видел. Судя по всему, милицию в Москву согнали со всей округи.

— Стоять, кто такие, куда следуете?

Товарищ Хуергай принялся совать документы, а Лекса снова завел свою «карусель».

— Ым-ымуу-ня-няяя…

— Отставить, — сурово рыкнул тощий, сутуловатый мужик, со злыми глазами и так дернул Лешку за рукав, что тот едва не упал. — Отставить кочевряжиться. Сафаров, Мошкин, берите этих субчиков и тащите в распределитель ко всем. Там разберутся.

— Креста на вас нету! — возмущенно взвыл товарищ Хуергай. — Куда увечного дитенка тащить? Нас уже проверял Степан Игнатьевич. Я на тебя такую жалобу в райком комсомола накатаю, век не отмоешься.

Сутулый покосился на стоявшего поодаль неприметного гражданского и решительно отмахнул рукой.

— Не знаю никакого Степана Игнатьевича. Сафаров, Мошкин, вам повторить?

Есенина с Лексой крепко взяли под руки два здоровяка в белых гимнастерках.

Алексей зло выругался про себя. Попадать в распределитель он не собирался в любом случае. Там весь его маскарад сразу слетел бы, как шелуха с луковицы. Оставался всего один выход — сбежать по пути. При этом, желательно, никого не убивать и не калечить. Правда, Лешка сильно сомневался, что сможет куда-то долго бежать. Сил осталось всего на донышке, едва-едва, чтобы не упасть с ног.

Но уже, через пару десятков шагов, позади, очень неожиданно раздался солидный, начальственный, но очень хорошо знакомый Алексею рык.

— Стоять. Это вы что творите такое?

Милиционеры явно струхнули, а Лешка нешуточно очешуел, когда увидел будущего классика советской литературы, товарища Маяковского.

И так огромный, Маяковский еще больше раздобрел, с его лица каким-то удивительным образом исчез обычный для него нервный фатализм и угрюмость, а вместо него добавилось немало здорового румянца. И вообще, он внешним видом сейчас больше смахивал на крупного чиновника. Несколько вальяжного, но уверенного и властного. Сходства с госслужащим ему добавлял сопровождающий, видимо секретарь или помощник, щеголеватый, симпатичный парень с большим портфелем в руках и зонтом под мышкой.

— Куда тащите представителей пролетариата? — задиристо вылез вперед парень. — Вас спрашивает сам товарищ Маяковский, заместитель начальника наркомата просвещения и образования! Что за безобразие?

Маяковский важно кивал с возмущенной рожей, заложив руку за лацкан пиджака.

— Етить твою Манюню… — тихонько ахнул Есенин и истово заблажил с новой силой. — Говорю же, прибыл в Москву по комсомольской линии, с увечным братом, а они, сатрапы…

— Что-о? — взревел медведем поэт. — Это произвол! Немедленно отпустить, иначе я буду вынужден обратиться по инстанции! Пошли вон, негодяи!

Он сам вырвал Лешку с товарищем Хуергаем из рук милиционеров и потащил в сторону, бурча под нос:

— Ходу, ходу, лицедеи херовы…

Не успели они свернуть в переулок, как позади раздались заливистые свистки.

— Вот же, мать их! Сюда, сюда! — Маяковский подхватил Лешку и понес, громко топоча башмаками. — Ну, ироды, ежели не объяснитесь, не друзья вы мне боле…

Навстречу вдруг вывернулись два милиционера и дружинник с повязкой на рукаве.

— Вот они…

Товарищ Хуергай на бегу саданул кулачищем дружинника, сшиб его с ног и понесся дальше, приглушенно завывая и придерживая раненую руку. Маяковский, не останавливаясь, снес своей тушей второго, а третьего ловко саданул ногой его помощник.

Лекса болтался под мышкой у поэта и не совсем адекватно воспринимал действительность. Для него все превратилось в череду хаотичных и сюрреалистичных, цветастых картинок. И он не особо даже удивился, когда обнаружил себя в машине, на заднем сиденье, а потом и вовсе вырубился, а точнее, впал в какую-то странную кому, между беспамятством и явью.

А пришел в себя от громкого бубнежа прямо в ухо.

— Давай, давай, прими, враз полегчает…

Алексей замычал, стукнулся зубами обо что-то твердое, глотнул, раз, другой, а потом захрипел и закашлял, давясь обжигающей, как огонь жидкостью.

— Ыыыы, вашу кобылу, сдурели, а по мордасам…

— Вот!!! — торжествующе заявил молодой, слегка скрипучий голос. — Вот что спиртяжка животворящая делает! Кого хошь на ноги поставит.

— Он тя убьет, Колька… — флегматично заметил Маяковского.

— Ага, — спокойно подтвердил Есенин. — Беги, парень, беги…

Парень отшатнулся, глянул, склонив голову и ахнул, видимо узнав.

— Да это… это же… ой, мама дорогая, что делать то?

Поэты дружно захохотали.

Лекса отплевался, несколько раз глубоко вздохнул, утер рот рукавом и, наконец, вернул себе возможность адекватно воспринимать действительность.

Он полулежал на шикарном кожаном диване в какой-то малюсенькой квартире, обставленной с претензией на роскошь, но крайне захламленной всяким мусором.

Напротив, расположились оба поэта, жадно глотая пивко прямо из бутылок, а перед Лексой, со стаканом в руках, испуганно застыл тот самый паренек, то ли секретарь, то ли помощник Маяковского.

— Колька, талантливый стервец! — представил парня поэт. — Тоже еще тот лицедей, большое будущее за ним. Помогает мне. Дел невпроворот, не справляюсь сам.

Алексей тут же узнал паренька. Советские фильмы он просто обожал. Ну та же, простая, но неимоверно харизматичная физиономия, узнаваемые манеры и прическа, опять же. Николай Крючков, знаменитый советский актер, глыба, даже, можно сказать. Вот только пока еще совсем молоденький.

Впрочем, никакого пиетета Лекса испытывать не собирался, так как навидался уже за время своего попаданчества. Да и настроение не способствовало. Каким таким образом Крючков оказался рядом с Маяковским, его тоже не интересовало. Тут, можно сказать, вся история кувырком идет, так что неважно все, кроме судьбы страны.

Глянул на будущую знаменитость хмуро и буркнул:

— Со спиртным не лезь, зашибу ненароком. Чаю лучше крепкого сделай, послаще.

— Этот может! — захохотали в голос поэты. — Как-то раз он нас двоих сразу оприходовал.

А потом, Маяковский решительно отставил бутылку и очень сурово заявил.

— А теперь, други мои ситцевые, начинайте рассказывать. Я можно сказать, карьеру свою, под откос пускаю, так что должен знать, ради чего. Что за ерунда? Ты. Ляксеич, по газетам, в госпитале лежишь при последнем издыхании, после геройств своих, а твоими фотографиями, рожа ты протокольная, вся Москва завешана, а сам ты тоже на Азиатщинах обретаешься. Какого хрена вы здесь делаете? К вашему счастью, я на вокзале самодеятельные творческие коллективы встречал. И сразу срисовал, да малость охренел. Колька сдристни, пока не твоего ума дело. И рот на замок. Сбегай нам еще за пивом.

Крючков закивал, вручил Лексе огромную кружку с горячим чаем, накинул пиджак и умелся из квартиры.

Лекса посмотрел недобро на поэта, гадая, следует ли ему рассказывать или нет.

— Что? — Маяковский обиженно нахмурился. — Чего пялитесь? Не узнаете? Ну да, ну да, другой Маяковский. Да, пошел на поводу у власти. Нашел другой смысл жизни. Теперь, я заместитель товарища Луначарского, глава отдела общеобразовательных учебных программ. О детях думаем. И плевать мне, что судачат. Жизнь просирать, как мы с тобой, совсем недавно, большого ума не надо. Гораздо тяжелее пользу приносить. Тьфу на вас, черти, свой я, ни в жизнь друзей не сдам.

Лекса нешуточно оторопел. С Есениным понятно, он находился под плотным присмотром, Алексей сам тщательно корректировал его жизнь, а с Маяковским получилось совсем странно, все участие Алексея в его судьбе заключалось только в паре тумаков, да в разговоре с Луначарским. И сработало! То ли он позавидовал коллеге и сам решил изменить свою планиду, то ли в какой-то буфуркационной исторической точке произошел надлом и все начало развиваться совсем по-другому.

— А бабы твои? — глупо ухмыляясь, ляпнул Есенин.

— Да пошел ты в жопу, сволочь! — вспылил Маяковский. — Там же, где и твои! Нет у меня времени на баб. Все вот это занимает… — он вскочил, заметался по комнате, собирая в пачку разбросанные стопки листов бумаги, потряс ими и зло ткнул пальцем в Алексея. — Вот! Ты этому волю дай, так он в солдаты начнет детишек с младенчества забривать. А нашим дуроломам только волю дай. Сколько художественных школ за последнее время открыли? Везде сплошная военщина! Так нельзя. Детки должны гармонично развиваться. Литература, поэзия, актерское мастерство. Танцы, наконец! Тебя, вон, дундук, тоже в программу школьную думаю включить. Хотя особо не за что!

Поэт запнулся, а потом, отмахивая рукой, отчеканил в своей манере.

— Для веселия планета наша мало оборудована.

Надо вырвать радость у грядущих дней.

В этой жизни помереть не трудно.

Сделать жизнь значительно трудней.

И неожиданно застеснялся.

— Вот… само по себе сложилось…

— Ну будя, будя… — Есенин тоже вскочил и обнял коллегу. — Не кипятись. Верю тебе и радуюсь потихоньку. Но не моя тайна, захочет Алексеевич, расскажет.

Лекса снова задумался, а потом, все-таки, решил, признаться. Вся ситуация намекала, что без поэта теперь никак. К тому же, Маяковский сроду не слыл любителем Троцкого.

И рассказал, правда не все. Отдельные, деликатные моменты все-таки утаил, во благо самого поэта.

— Ох, ни хрена себе! — Маяковский разразился бурными матюгами на русском и грузинском языках. — Не сгущаешь? Одни других стоят, такие же сволочи, но эти хоть строить страну уже начали. Дело на лад пошло потихоньку. А я помогаю, чем могу, посильно. Нет, не бывать! Можете на меня рассчитывать. Говори, Алексеевич! Что, теперь-то?

— Теперь… — Алексей быстро собрался с мыслями. — Для начала меня лучше перевезти в другое место. Если тебя опознали, сюда приедут в первую очередь.

— Это просто! — поэт решительно махнул рукой. — Эту квартирку… — он смущенной улыбнулся. — Ее мне одна подруга для встреч одолжила, про нее никто кроме Кольки и меня не знает. Давай дальше.

— Дальше перевязка… — Алексей повел плечами, стараясь удержаться от болезненной гримасы. — Но это не проблема, у нас все с собой. Воды горячей только сгоношите. И спирта. Для дезинфекции.

Есенин закивал и начал потрошить котомки.

— Следующее самое сложное. Надо как-то проникнуть ко мне домой и привезти оттуда мою форму, ордена и оружие. Дети и Гуля, знают где все лежит.

Поэты непонимающе уставились на Алексея.

— Так надо, — твердо ответил Лешка. — Так надо, поверьте.

Собственно, он сам понимал, что этот пункт самый глупый. Но он исходил из личных убеждений. А личные убеждения для Алексея всегда были сродни приказу. Расшибись, но выполни.

Что касается самого плана противодействия троцкистам, то он был очень простой. Прибыть в Штаб РККА и доложиться по инстанции, своему прямому начальнику, товарищу Шапошникову. Дальше все закрутится само по себе.

— Задачка… — поэт почесал затылок. — Может я кому надо позвоню? Думаешь на коммутаторе прослушивают? Н-да, будем думать. Без Кольки тут не обойтись.

Есенин тем временем аккуратно срезал бинты с Алексея.

— Ох, етить… — всплеснул руками Маяковский. — Где ж тебя так изнахратило?

На самом деле, картинка открылась жутковатая, хотя Алексей ожидал худшего. В целом раны зарубцевались, хотя не обошлось без воспаления. Очень помогли китайские мази. Но, все равно, все тело болело так, что Лешка едва не терял сознание.

— Знаю! Сейчас… — Маяковский вдруг вскочил и ткнул пальцем в потолок. — Сейчас, сейчас, все сделаем!

Перевязка заняла немало времени, за окном совсем стемнело, Лешка снова вырубился, а пришел в себя оттого, что…

Что в квартирке поднялся неимоверный гомон.

— Папенька… — дружно подвывали Машка и Броня, намертво вцепившись в Алексея.

— Да отцепитесь вы от него дурынды… — Сашка с Яковом пытались оторвать их от Лешки.

— А ну сейчас я вас тряпкой! — не очень грозно обещала Гуля, сама всхлипывая и утирая слезы.

За ними у стенки стоял Степка Ненашев, счастливо улыбаясь и зачем-то держа руку у козырька фуражки, рядом с ним в рядок Татьяна Пельтцер, Фая Раневская и, совсем уж неожиданно, жена Сталина, Надежда Аллилуева.

Маяковский гордо улыбался, мол, смотри, как я все ловко сделал!

Алексей оторопел от радости, но уже в следующее мгновение, мозги пронзила тревожная мысль.

«Твою же кобылу в трещину! Ну зачем? Спалились, как пить дать, спалились. За всеми же следили. Не могли не следить. Небось, уже весь Коминтерн на ушах…»

Опасения подтвердились через пару минут. За окном раздался рев моторов, скрип тормозов и множественный топот сапог.

А потом, почти сразу, в дверь сильно заколотили и раздался чей-то грубый голос.

— Внимание! Вы окружены. Сопротивление бесполезно. Бросить оружие, немедленно выходите подняв руки!