Глава 17
— Сарынь на кичку, а-ааааа… — ревел Попович. — Не сомлевайтесь, посажу, как есть посажуууу…
Сквозь свист ветра и треск расчалок, завывания военлета воспринимались вовсе сюрреалистично.
— Господи помилуй, господи помилуй… — речитативом причитал Есенин. — Морду выворочу, если угробишь, сукин кот…
— Посажуууу…
А Лекса молчал, намертво вцепившись руками в борта аэроплана. Эмоций у него уже не осталось, к тому же, он был уверен в том, что все закончится благополучно. Все события последнего времени прямо намекали, что чертова судьба уготовила Лешке, что-то куда похлеще, чем банальное авиакатастрофа.
— Посажу… — Попович вдруг заткнулся, самолетик мягко подпрыгнул и почти беззвучно покатился по лугу.
— Морду выверну… — товарищ Хуергай тоже запнулся, а потом развернулся в Лешке и радостно заорал. — Посадил-таки сучий потрох, посадил, мать его ети!
Лешка не ответил, потому что смотрел на огроменного лося, высунувшего свою башку из подлеска. Глаза зверюги стремительно багровели, а здоровенные лопаты рогов прямо намекали, что очень скоро станется с ветхим аэропланом…
Лексу неожиданно вырвал из воспоминаний хрипловатый женский бас.
— На убогонький, посолонцуй, сальцо-то оно пользительное…
Алексей открыл глаза и увидел прямо перед собой мощную ручищу. В похожих на сардельки пальцах с грязной каемкой под ногтями был зажат кусок черного хлеба с ломтиком желтого перестаревшего сала.
— Бели, бели,… — смешно выпятив толстые губы, сюсюкала рябая бабища воистину гренадерский статей. — Покусай, малой…
Лекса ловко цапнул подношение и сипло рыкнул на бабу:
— Гав!
— Ох, еби меня кобыла, злобный какой… — баба шарахнулась назад, впечаталась жирной спиной в перегородку и шлепнулась обширной задницей на колени к Есенину.
Купе взорвал дружный гогот.
— Знает куда примоститься, лярва…
— Не теряйся, кудрявый, вставляй, гага-га…
— А малец-то матерый, хучь на цепь сажай…
— Ты пошеволи, пошеволи, гузном-то, Агафья…
— Дурак-дураком, я знает куда приземлить…
— Да пошли вы, сучье племя! — сама ржала баба. — Держи меня, кудрявый, крепче держи! Щас нашшупаю. Наливай, ети вас…
Лекса быстро отвернулся к перегородке и принялся часто кусать краюху с салом. Растревоженные раны свирепо саднили, а силы таяли с каждым днем. Алешка старался больше есть, чтобы хоть как-то подпитывать энергию, но помогало неважно. На ногах он стоял только от дикого желания порвать сраный Коминтерн и всю его верхушку.
Запихав в рот последние крошки, Леха снова погрузился в недавние воспоминания.
Собственно, полет с клятым «убийцей самолетов» закончился тем, чем должен был закончиться — вынужденной посадкой.
Но Алексей выбрал его не за красивые глазки и не из чувства собственного мазохизма.
Во-первых — отлет Лекса обставил самой максимальной секретностью, а Попович и так по плану должен был гнать аэроплан в Союз с почтой, из-за того, что обычные каналы связи после переворота стали крайне ненадежными.
Во-вторых, после того злополучного «залета» в Учан, Алексей серьезно попытался разобраться в такой «неудачливости» военлета, но, к своему изумлению выяснил, что он почти не причем. Дело было в крайней ненадежности и несовершенстве летающей техники нынешнего времени. А Попович при этом, оказался настоящим асом вынужденной посадки.
И в-третьих — Лекса прекрасно понимал, что до Москвы он не долетит, просто ресурса двигателя не хватит, а речь шла только о том, чтобы пересечь границу и сесть в более-менее пустынном месте, поближе к железной дороге, чтобы избежать бдительного ока советских пограничников. Что Попович блестяще и исполнил. А то, что он сел далеко от официального запланированного места посадки, так ничего страшного, бывает. Навигации почти никакой, летчик летит в стиле «на два лаптя левее или правее солнышка». Опять же, погода и ненадежная техника.
Так что, все получилось. Лекса немного побаивался, что военлет сдаст его с потрохами, оттого убедил его, что тот участвует в сугубо секретной операции государственной важности. В чем простоватый «убийца самолетов» проникся до глубины души и пообещал хранить тайну даже под пытками.
Но не суть.
Дальше удалось благополучно сменить личность и обличье. Увидев кто, даже хороший знакомый Есенина и комбрига Турчина, скорее всего, не смог бы сейчас их опознать. Особой нужды в таком кардинальном перевоплощении не было, вряд ли Коминтерн искал Лексу по всей России, но Алексей решил перестраховаться, так как цена ошибки была очень велика.
В общем, после посадки лосяра передумал крушить авиационную технику, дальше удалось вполне благополучно добраться до обжитых мест и сесть на первый поезд. И вот, спустя две недели, остался всего один последний перегон до Москвы.
Но, если бы не товарищ Хуергай, поход сильно бы затянулся. За всю дорогу Лекса ни разу не пожалел, что взял с собой поэта. Сам плоть от плоти русского народа, Есенин чувствовал себя в России как рыба в воде. Он находил общий язык со всеми, с кем приходилось встретиться по пути. Со всеми, с крестьянами, рабочими, проститутками, воришками и даже милицией. Вдобавок, заботился об совсем ослабшем комбриге Турчине, как родная мама. Только благодаря ему, удалось добраться с Дальнего Востока в Москву за такое короткое время.
Лекса пообещал себе и дальше не выпускать из пригляда надежду русской поэзии, осторожно поворочался, устроился поудобней и снова прислушался.
Последний участок дороги пришлось проделать на переделанной под перевозку пассажиров простой теплушке, прицепленной к пассажирскому поезду. Вагон разделили дощатыми перегородками на несколько секций и оборудовали дощатыми лежаками в несколько ярусов, а все удобства заключались в двух бочках — одной под воду, а вторая представляла собой парашу.
Лекса забился под потолок на нары, а внизу приятельствовал по-дорожному и гулеванил совершенно разный народ. Огромная, слегка смахивающая на медведя, веселая баба-мешочница, заросший бородищей до глаз солдат-инвалид, старый и ветхий, как святой с икон, попик в заплатанной рясе, такой же ветхий старикан еврей в кипе и пейсах, какой-то круглолицый восточный человек в халате и тюбетейке и совсем молоденький студентик в проволочных очках и тужурке. Ну и товарищ Хуергай, конечно, без него не обходилась ни одна случайная компания по дороге. Все помаленьку разговлялись из выменянной на одном из перестанков бутыли с мутноватым содержимым, даже попик с иудеем и восточным человеком, закусывали чем бог послал, смолили напропалую табачище и судачили.
— Ох, етить, небось из старых портянок гнали… — солдат махнул стаканчик и утер культей брызнувшие из глаз слезы. — Ядреная, мать ее…
— Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царства Божия не наследуют!!! — грозно проскрипел попик, ткнул пальцем в клубы сизого дыма под потолком, недоверчиво покосился на еврея, тоже опрокинул в себя стопку, сразу посинел и натужно прохрипел. — Отрава, как есть отрава, чтоб ее…
— Угу, угу, где вино, там нет разума… — согласно покивал иудей и без видимых последствий употребил свою порцию. Только глаза выпятил и тряханул пейсами.
— Э-ээ, меня Максуд зовут, — восточный человек активно кивая и улыбаясь, тоже выпил и сразу же зашелся в приступе надсадного кашля.
— Инородец, что с него возьмешь, — заржал инвалид. — Слабые, как переселенцы, гага-га…
— Это кто такие, мужеложники, батюшка? — заинтересовалась баба, лупя кулачищем туркестанца по спине. — Грешники? Это что же они такого пакостного творят?
— Под хвост балуются! — гаркнул солдат. — Самое пакостное племя! Толку от них никакого, ни приплода, ни бабам радости.
— Ох-ти мне… — ахнула баба. — Свят, свят, свят…
— Ай, шайтан!!! — туркестанец закачал головой как болванчик. — Камень надо бить такой нехороший мужик…
Есенин в разговоре не участвовал, он виртуозно дирижировал бутылью, разливая по посуде сивуху.
— Простите… — отказавшийся уподобляться студентик, важно поправил очки. — По выражению Карла Генриха Ульриха, гомосексуализм — это…
— Прокляну!!! — пьяненько рыкнул на него попик. — Неча тут нигилизм разводить!
— И с мужчиной не ложись, как с женщиной! — взвыл иудей и ловко ухватил стопку вне очереди.
Товарищ Хуергай гнусно заржал, подмигнув пареньку.
— Пока не поздно, помацай сиську, вьюнош, враз дурь из головы выйдет!
— Вот-вот, сиськи они от всего! — поддакнул инвалид, пластая сало на совсем уж микроскопические кусочки. — Ты скубент народец не смушшай, ишо поколотят. Гляжу газетка у тебя, так зачти в голос, развлеки обчество! Ехать ишшо цельный час, сивуха быстрей закончится.
— Варвары… — опасливо буркнул скубент и развернул газету, где Лекса с тихим ужасом разглядел свою собственную фотографию на первой странице.
— Китайская сторона сообщает, что товарищ Турчин находится в крайне тяжелом, но стабильном состоянии и обеспечен всей необходимой медицинской помощью…
— Это ктой-то такой? — вытаращила глаза баба. — И чевой-то он тама забыл?
— Цыть, дурища! — шикнули на нее в голос.
— Герой Туркестана, кавалер четырех орденов Красного Знамени, комбриг Турчин был тяжело ранен во время контрреволюционного переворота в Китае, лично защищая от мародеров и убийц мирное беззащитное население! — важно прочитал студентик. — Центральный исполнительный комитет ВКП(б) настоятельно требует от китайской стороны обеспечить доступ к товарищу Турчину. Группа советских врачей готовится выехать в Китай для оказания ему квалифицированной помощи…
«Твою же кобылу в трещину… — ругнулся про себя Лешка. — Чан держится, молодец, но Гулька обязательно попрется в Китайщину. И когда я ее теперь увижу? Хотя, оно и к лучшему, пока здесь разборки, пусть там и сидит…»
В глазах туркестанца блеснула настоящая ненависть, даже лицо исказилось, но он умело скрыл чувства и принялся качать головой и цокать языком.
— Вишь, как оно… — покачал головой солдат. — Не за своих вступился, а за косоглазых.
— Душа у всех одна, — мрачно заметил попик. — Все люди божьи, даже жиды. Видать святой человек, сей отрок Турчин, витязь земли русской, а то, что краснопузый — господь рассудит.
Еврей молча показал попу кукиш, но тот не обиделся.
— Небось красавчик писаный, люблю таких, хероев! — с придыхом заметила Агафья, активно шаря ручищей в штанах у товарища Хуергая. — Жалко будет если помрет.
Стаканчик еще раз обошел компанию, в закутке от сивушных и луковых паров вовсе стало трудно дышать.
— Так читать дальше? — возмутился студент, прикрывая нос платком.
— Читай, читай, — флегматично заметил Есенин и шарахнулся в сторону. — Агафья, душа моя, так ты мне вовсе причиндалы открутишь, тудыть тебя!
Все опять заржали, когда отсмеялись, паренек опять взялся за газету.
— Товарищ Троцкий выступил с пламенной речью, в которой указал, что отдельные члены партии отошли от ленинских принципов. Аудитория трудовой молодежи встретила речь бурными овациями…
— В жопу! — вдруг бурно высказался иудей и разразился мудреными ругательствами на идиш. — От таких евреев беда самим евреям. А богегениш золстн хобн мит, а козак!
— Это да, — умудренно покивал головой инвалид. — Какой-то он не такой. Давай, скубент, пропускай про энтого. Что там дале?
— Далее? Так… Народный комиссар по военным и морским делам, председатель Реввоенсовета СССР Михаил Васильевич Фрунзе, успешно прооперирован и уже идет на поправку. Операцию проводил товарищ Розанов, ассистировали профессора Греков и Мартынов, общую консультацию осуществляла заместитель начальника военно-санитарного управления СССР товарищ Гульнара Львовна Турчина…
Лешку словно веслом по башке огрели. Он прекрасно знал, что в реальной истории Фрунзе умер, не приходя в сознание, как раз после злополучной операции. А сейчас, получилось, что он выжил.
Михаила Васильевича Фрунзе Алексей всегда уважал. И считал, пожалуй, самым значимым военачальником на данный момент в СССР, а точнее, самым способным и, главное, здравомыслящим военным профессионалом.
«И что теперь будет? — думал Лекса. — Это же… это может поставить все с ног на голову! Кто там в истории занял его место? А хрен его знает, точно не помню. Вроде Ворошилов? Да уж. Климент Ефремович тоже не лишен определенных талантов, особенно организаторских, но до фигуры Фрунзе точно не дотягивает. Да никто пока не дотягивает. И самое пакостное, Гулька, зараза, все равно сунула совой нос в это дело. Говорил же дурынде, так нет, как горохом об стенку, не послушала. В современности ходили слухи, что Фрунзе на самом деле специально угробили, то ли по приказу Сталина, то ли Троцкого. С Лейбой понятно, если повезет, ему крылышки укоротим прямо сейчас, а если Иосиф при делах? Аукнется со временем так, что мама не горюй. И заслуги не помогут. Никому не помогли. Твою же кобылу в дышло, прямо как в сказке, чем дальше, тем страшней. Полез один, называется, своими шаловливыми ручонками, в естественный ход истории…»
Впрочем, переживал Алексей недолго. Для анализа долговременных последствий не хватало данных, а заниматься гаданием он не любил. Тем более, сейчас следовало главное — решить вопрос с заговором.
Свои действия по прибытию в Москву он уже давно обдумал. Для начала, предстояло каким-то образом добраться к своему прямому начальнику — Шапошникову. А если к нему не получится, то к Буденному. Он тоже никогда не был сторонником Троцкого. Или к Сталину. Да хотя бы к Феликсу. А там уже действовать по обстоятельствам…
Снизу опять пробился голос студентика.
— После тяжелой и продолжительной болезни скончался пламенный боец революции, председатель ОГПУ СССР, Феликс Эдмундович Дзержинский….
Лекса снова едва не выматерился в голос. Не выдержал, свесился с нары, выхватил газету из рук у студента, лихорадочно повертел в руках, нашел дату и снова выбросил вниз. Газета оказалась недельной давности. Пока он путешествовал, в стране произошло очень много знаковых, событий. И оставалось только гадать, как смерть Дзержинского повлияет на политический расклад. Именно Феликс поднял вопрос о растратах в Коминтерне, так что смерть можно засчитать в копилку троцкистов.
— Ты чего? Чего он? — растерялся парень.
— Дык, убогий, — спокойно пояснил ему Есенин. — А мог бы так же тебя за башку схватить. Гага-га!
— Пусть меня за сиськи схватит! — заржала Агафья. — Токмо посильней!
Все опять взорвались веселым хохотом. К счастью, никто не придал инциденту никакого значения. А Лешка снова крепко задумался. Оставалось только гадать, как смерть Дзержинского повлияет на политический расклад в стране, прямо перед планирующимся переворотом.
Но думать долго не пришлось, поезд наконец прибыл в Москву. Есенин сразу отбоярился от бабы, попытавшейся заставить его тягать мешки, схватил Лексу за руку и выскользнул из вагона.
Лешка внимательно осмотрел вокзал и сразу подметил, что на перроне непривычно много милиции. Белые гимнастерки подозрительно часто мелькали в толпе.
Впрочем, разоблачения он не боялся, так как еще в Китае выправил себе и товарищу Хуергаю надежные документы. При посольстве в Гуанчжоу, существовал специальный отдел, где, как раз и занимались обеспечением прикрытия в интересах разведки. Лекса и Есенин перевоплотились в Сергея и Агафона Кузьмина. Старший Сергей, следовал в Москву на учебу по разнарядке Благовещенского райкома комсомола, а младший, соответственно, Агафон, инвалид с детства, в виду отсутствия других родственников, его сопровождал.
С внешним видом тоже проблем не должно было возникнуть. Лекса так отощал и вымотался с момента начала путешествия, что вполне смахивал на пятнадцатилетнего мальчика. Свою убогость тоже симулировать не пришлось. Раны до сих пор зверски болели, так что невольно приходилось передвигаться с самодельным костыликом, подволакивая ногу. А корчить рожи, вызывая жалость, Алешка навострился еще со времен беспризорничества.
Потрепанный домотканый армяк, неказистая котомка, лапти с онучами и облезлый треух только подчеркивали образ.
— Что-то тут фараонов тьма, как некстати… — озабоченно буркнул Есенин. — Давай выбираться помаленьку, брат Агашка…
В этот момент за спиной раздался суровый голос.
— А ну стоять!