Ночной Пекин, да ещё накануне Дуаньу, был как дом, в котором готовятся к свадьбе. Всюду праздничные огни, движняк, и все свои.

Свои, ага.

Иду сквозь толпу в надвинутой соломенной шляпе, и толпа обтекает меня, как река корягу. Лавочник через улицу орал другому лавочнику, чтобы тот придержал ему два пучка аира, и называл его братом Чжаном. Стайка ребятни неслась меж ног взрослых, и каждого из этих оглоедов кто-нибудь окликал по имени. Старуха у жаровни шлёпнула по руке мужика, полезшего за пирожком без очереди, и тот заржал, и старуха заржала, наверняка знали друг друга кучу лет. Весь город сегодня был одной огромной роднёй, которая завтра сядет за один стол.

И я иду сквозь эту родню, как чужеродный элемент бытия, ёлы-палы, которого никто и знать не знает.

Хотя нет, вру. Как меня зовут — знал весь город. Удивительно, но моё имя сегодня произносили чаще, чем имя Императора. Вместе со словом «мёртв», поднимали за это чарки и закусывали. Забавная, если вдуматься, у меня послужная биография. В первом мире умер по-настоящему, спасая людей, которые об этом даже не узнали. Во втором числюсь умершим уже какой раз, и теперь на радость людям, которые меня в глаза не видели.

Поправляю шляпу и следую на запах еды, меланхолия меланхолией, а ужинать так и не поужинал.

Толпа становилась гуще к торговым улочкам, и чем гуще, тем труднее было оставаться неприметной корягой. Не хочу жаловаться, но беда в том, что для здешних мест я был слеплен неправильно: слишком бледный, высокий, скулы не те, нос не тот, и всё это вместе, как выяснилось ещё в первый пекинский день, действовало на местное население двумя строго противоположными реакциями. Первую продемонстрировала стайка девушек у лоточка с фонариками — пятеро молоденьких нимфеток, нарядные, с яркими лентами в чёрных волосах, явно вырвались из-под маминого крыла в предпраздничный вечер. Они засекли меня шагов за десять, как началось:

— Ой… сестрица, смотри, смотри…

— Где?.. А-а. О-о.

— Какой бледненький… Это с северо-запада такие, да?

— Какой мальчик… а глаза, глаза какие, будто…

— Тише ты! Услышит!

Слышал я, естественно, каждое слово — слух у меня неприличный, как и чувство стыда. Мальчик. Ну да. Мальчик, который вам в папочки годится, девочки, а то и в прадедушки, если считать по обоим мирам сразу. Натягиваю шляпу до бровей, отворачиваюсь и прибавил шагу, за спиной разочарованно щебетнуло, дескать упорхнул. Простите, куколки, для начала я просто хочу поужинать, а вот потом… потом и посмотрим.

Вторую реакцию показали трое парней моего видимого возраста у винной лавки: проводили меня ОЧЕНЬ недовольными взглядами, особенно после того как щебетали девицы, хихикая. Один сплюнул. Мысленно желаю ему удачи и счастья в личной жизни, серьёзно. Не знаю — решат ли они зацепить меня, но драться с местной молодёжью человеку в моём положении не к лицу: нечестно же.

Ну и, была ещё и третья реакция. Отцы. Те смотрели поверх голов своих дочерей в мою сторону, как на бродячего, но при этом породистого пса. И отводили дочурок подальше. Понимаю: молодой, чужой, один, ночью, классический набор неприятностей в одной упаковке.

Ладно, хватит коллекционировать взгляды. Еда заждалась.

Если хочешь поесть тихо и прилично в Пекине, то иди туда, где, собственно, тихо и прилично. Ежели поесть так, чтоб перестать слышать собственные мысли, иди на гул. Вот я и пошёл. В одиночестве я мог поесть и дома. Ноги и чутьё привели к большой закусочной на углу улицы Барабанов: двухэтажной, распахнутой настежь, сияющей всеми окнами сразу, как фонарь размером с дом. Над входом вывеска «Восемь радостей», и, судя по рёву изнутри, все восемь уже в наличии и хорошо так приняли.

Ныряю под занавеску из бамбуковых бусин.

Оу.

А внутри много всего. Пар от котлов смешивается с дымом жаровен и висит под потолком облаком, в коем плавают красные фонари. Столов десятка четыре, и все забиты. Что поделать, город, кажется, решил начать праздновать досрочно, ещё и с полной самоотдачей.

— Да говорю тебе, СТО горилл! Сто! Мой шурин в страже, он считал!

— Врёт твой шурин, как дышит! Четыре их было, но каждая с гору Тайшань!

— За Лорда Гу! Стоя, дармоеды, стоя пьём!

— Тётушка, ещё кувшин «Осеннего колодца» нам, мы сегодня богатые!

— А я ему говорю: полынь по три вэня грабёж! А он мне: праздник, дед, инфляция…

— Лотосовские завтра продуют, вот увидишь! У них загребной вчера руку…

— Кто продует⁈ КТО продует⁈ А ну повтори, северо-канальная твоя душа!

— И-и-и эта горилла ему говорит… человеческим голосом! А Лорд Гу ей…

— Да тише вы, дети спят!

— Какие дети, мамаша, второй этаж пляшет!

Второй этаж, действительно, плясал, вон как потолок ритмично подрагивает, и с балок сыпется пыль прямо в тарелку с супом, чего владелец супа не замечает, так как орёт тост.

Стою у входа, купаясь в этом рёве, пару, празднике чужой жизни и…

Мне полегчало.

Странное дело. В толпе на улице был корягой в реке, а здесь одиночество растворилось в общем гаме, как щепотка соли в котле, может, за этим одинокие люди и ходят в шумные места во всех мирах без исключения.

— Один⁈ — рявкнули мне в ухо.

Официантка — невысокая, юркая, с тряпкой через плечо и явно гроза района, вон взгляд какой бойкий. Цепко осмотрела меня, оценила, но флиртовать ей точно некогда, когда тут полная посадка.

— Один, — киваю ей.

— Одиночные столы вдоль окон! — Она привстала на цыпочки, глядя поверх голов. — Та-ак… всё занято… а нет! Вон, у третьего окна дядька доедает, счастье твоё, парень, последний остался! Жди здесь, никуда не уходи, сейчас провожу, а то набегут!

Вдоль распахнутых окон тянулся ряд столиков на одного, для тех, кто пришёл без компании: пристанище возчиков, приезжих, ночных сторожей и прочей одинокой публики, что хватает в любом городе мира. За третьим окном грузный мужик в сером халате допивал бульон из миски, держа ту двумя руками, как чашу на церемонии. Допил. Выдохнул. Бросил на стол монеты, поднялся, толкнулся в толпу и пропал.

— За мной! — скомандовала официантка и поплыла сквозь зал, как лодка через камыши, успев по дороге шлёпнуть тряпкой по тянущейся к подносу руке, — Куда! это шестому столу! — на ходу приняла ещё заказ, наорала на кухню и дважды засмеялась услышанным шуткам. У столика одним махом смела монеты в карман фартука, вторым — прошлась тряпкой по столешнице: размашисто, насухо, с шиком.

— Садись, бледненький, — сказала она.

Приземляюсь, даже не снимая соломенной шляпы.

— Что несём? Вон меню, — щебетнула она, занося над блокнотиком огрызок угля.

Скольжу взглядом по ассортименту.

— Лапшу с курицей. Цзунцзы солёный, один. Чайник зелёного. И вон тех штук в кунжуте, что у соседей, если остались.

— Штуки кончаются, тебе последние отложу, — она черкнула, подмигнула и унеслась, на ходу приняв ещё два заказа и пару комплиментов.

Устраиваюсь поудобнее, положив локоть, похрен на манеры, что ж, теперь лучшая часть любого ужина одиночки: сидеть в тёплом гаме, ждать еду и ни о чём не дума… да блядь.

Гам умер.

Одной волной: сначала смолкли столы у дверей, за ними средние, потом дальние, и последним, спохватившись, заткнулся второй этаж, потолок перестал подрагивать на середине притопа. В наступившей тишине стало слышно, как на кухне шкворчит масло и как кто-то очень осторожно ставит на стол чарку, стараясь не звякнуть.

На входе, раздвинув бамбуковую занавеску, стояли трое.

Молодые китайцы, лет по тридцать на вид. Дорогие халаты нараспашку, у каждого на груди знак секты Чёрной Сосны: помню по сводкам, ведь изучил всех, прежде чем отправляться в Китай, так… мелкая горная секта, звёзд с неба не хватают, зато гонору на три Алых Феникса. Все трое пьяны до степени, когда им кажется, что их все любят, а кто не любит — полюбит прям сейчас. Ауры распущенные, неприбранные: магистры. Верхняя ступень, средняя и ещё одна средняя. Для меня — погрешность бытия. Для зала, набитого торговцами и носильщиками, три ходячих стихийных бедствия.

И зал это знал. Здоровенный носильщик за дальним столом, пять минут назад оравший про сто горилл, теперь изучал дно миски. Хозяин заведения уже семенил от стойки, кланяясь на ходу через каждые два шага. Яжмамаша, требовавшая тишины ради детей, молчком сгребла обоих спиногрызов в охапку.

— Это что? — громко удивился первый магистр верхней ступени, оглядывая замерший зал. С виду даже красавчик, но попорченный властью. — Почему тихо? У людей завтра праздник! Лорд Гу убил имперскую тварь! Радость на всю Поднебесную! — и широко повёл рукой. — Продолжайте веселье! Ну⁈

Зал не продолжил, многие от страха и дышать боялись, не то что двигаться.

— Веселье, я сказал! — рявкнул магистр, и подпустил каплю давления.

И веселье продолжилось. Жалкое, наигранное: за ближним столиком деревянно засмеялись, забренчала пипа — музыкант на помосте заиграл с третьей попытки, пальцы не слушались. Второй этаж завозил стульями, изображая жизнь. Самое тоскливое веселье, какое я слышал.

Троица прошествовала к лучшему столу в центре, за коим сидела купеческая семья, что испарилась без единого слова, оставив недоеденного гуся. Один из магистров, не глядя, смахнул гуся на пол вместе с парой блюд.

— Вина! — бросил другой. — Лучшего! И не дай Небеса будет кислым!

Хозяин лично, с поклонами, поволок кувшины.

Сам же сижу у окна, надвинув шляпу, а внутри переговоры, смысл которых прост: «Саня, тебя в этом городе официально нет. Ты умер. Забыл? У тебя ещё куча дел. Ешь свою лапшу, кстати, где лапша? И не отсвечивай. Это Китай, тут подобное зрелище — обычное дело, как погода. Дождь же ты не останавливаешь.»

Переговоры, признать, шли неплохо.

Старший магистр, осушив третью чарку, обвёл зал мутным глазом в поисках следующего развлечения.

— Скучно поёте! — рявкнул он музыканту. Перевёл взгляд. И упёрся им в мою официантку, которая как раз несла поднос с заказом. — О. Ты. Быстроногая. Иди сюда… да-да, ты. Спой нам. Праздник же.

Зал съёжился.

Китаяночка остановилась. Смотрю на неё мельком: она быстро глянула на хозяина — тот опустил глаза, и это был самый красноречивый взгляд в пол, какой я встречал. Она поставила поднос. Вышла на свободный пятачок перед их столом, сложила руки.

И запела.

Голос у неё оказался простой и чистый, домашний голосок, каким поют, не знаю… когда готовят? Или для детей, явно не для помостов. Пела она, видимо, первое, что пришло в голову, старую лодочную песню, слышал обрывки на набережной, когда шёл сюда:

— Над рекою месяц низко, вёсла в тёплой во-оде, барабан считает вёрсты, лодка к до-ому идё-ёт… Я буду грести быстро…

На второй строчке её голос дрогнул от того, что три пары пьяных глаз разглядывали её, как товар на лотке, и она поняла, что её ждёт. Но она упрямо довела куплет до конца.

— Стой-стой-стой. — Старший магистр поморщился и поманил её пальцем. — Подойди-ка.

Та подошла, ноги слушались через раз.

— Ты что ж это, — спросил он ласково, — при практиках секты Чёрной Сосны фальшивишь? Не стараешься, а? Думаешь, нам и так сойдёт?

— Господин, я… простите, я не певица, я просто…

Пощёчина раздалась на весь зал.

Шлёп!

Пипа оборвалась. Китаянку развернуло, не удержалась и упала на колени, волосы рассыпались из узла. На щеке краснота.

— А это что такое? — Магистр поднялся. — Ты ещё и падать передо мной смеешь без разрешения⁈ Встать! Да я тебя…

И замахнулся второй раз.

Бомм.

Прозвучал удар как в кумпол.

И магистр, закатив глаза, плюхнулся мордой в тарелку с уткой, разбрызгав вино.

Стою со сковородкой, что позаимствовал с соседнего столика, и перевожу взгляд на обоих его дружков.

— ТЫ ЧУО СУКА!

— АХ, ТЫ!

Отдаю должное, для пьяных вскочили они быстро, эфир вспух вокруг обоих рыхлыми облаками…

Бомм. Бомм.

И опал.

Второй прилёг обратно на лавку, откуда вскочил. Третий смельчак, встретивший сковородку лбом, сел на пол, посмотрел сквозь меня взглядом чела, увидевшего всех своих предков разом, и отключился.

Ставлю сковородку обратно на стол девицам. Те смотрели на меня, не дыша, всей компанией, у толстушки был открыт рот с недонесённым до него орешком.

— Приятного аппетита, — говорю ей.

Зал всё ещё молчал.

Официантка стояла на коленях, прижав ладонь к горящей щеке, и смотрела на меня заворожённо. В распахнутых глазах было всё сразу — испуг, неверие, благодарность, что вступился. Не вставая с колен, она молча склонила голову. И это было действительно от души.

Касаюсь пальцами края шляпы и наклоняю ту в ответ, мол принимается.

Беру со стола секты Чёрной Сосны нетронутую плошку с орешками с солью и перцем, вынимаю пару медных вэней и кладу на стол перед спящим в утке магистром. За орешки. А то ещё назовут бродягой-тарелочником.

И иду к выходу. Ужин отменяется: стража в праздничную ночь ходит частым гребнем, знакомиться с ней сегодня совсем не охота.

— Лапшу! — раздалось мне в спину. Официантка вскочила, метнулась было к кухне. — Господин, а как же ваша лапша!

— В другой раз, милашка, — говорю, не оборачиваясь. — Кстати, ты не фальшивила, когда пела, так что не слушай тех придурков.

И ныряю в бамбуковую занавеску, и «Восемь радостей» прорвало.

— ВЫ ВИДЕЛИ⁈ Нет, вы ВИДЕЛИ⁈

— Сковородкой! Магистра! СКО-ВО-РОД-КОЙ!

— Трёх магистров! Трёх! КАК⁈ КТО ОН ТАКОЙ⁈

— Да кто это был вообще⁈

— Такая дешёвая шляпа ещё…

— Ты его руки видел? Это ж… это ж…

— Не видел я ничего! И ты не видел! Мы все ничего не видели, понял⁈

— А я видел! И внукам рассказывать буду! Как он их сковородкой, ух!

— Сестрица, сестрица, это же НАША сковородка была! Наша!

— Не трогай её! Я ЗАБЕРУ ЕЁ ДОМОЙ!

— Хозяин, а с этими-то что делать? Они ж очнутся…

— Очнутся — нальём и скажем, что упали. Сами. Все трое. С лавки.

— И они поверят?

— Захотят — поверят. Ты бы на их месте захотел рассказывать, что тебя при всём квартале уложил мальчишка сковородкой? То-то. Секта Чёрной Сосны нема будет, как сосна.

— Мудрый ты человек, хозяин…

— Так двадцать лет кабак держу, я всё видел… а теперь так вообще всё. Эй! Музыка! Играй! И ты, девочка… — голос хозяина смягчился, — … щёку приложи холодным. И допой, что ли. Господин в шляпе прав был, душевно поёшь…

ИНТЕРЛЮДИЯ

За дальним столиком «Восьми радостей», в углу, весь вечер сидели три женщины. Никому не мешая и ничьего внимания не привлекая, что для трёх молодых и, прямо скажем, видных особ, само по себе искусство. Простецкие дорожные халаты блеклых тонов. Никаких украшений, кроме одинаковых нефритовых заколок в виде ивового листа — знака, который в Поднебесной узнал бы не всякий стражник, но всякий практик: секта Лунной Ивы, женская, старая, со склочным характером и заслуженной репутацией. Три магисторки Ивы заехали в столицу на праздник, как и пол-Китая, и ужинали себе тихо, когда в закусочную ввалилась троица из Чёрной Сосны. Сосну и Иву связывала долгая, взаимная неприязнь, со времён одного турнира, спорного судейства и сломанного носа, о котором обе секты рассказывали противоположные версии. Поэтому, когда первый сосновец отвесил официантке пощёчину, старшая из троицы — Лин, магисторка верхней ступени, уже поставила пиалу и взялась за край стола, чтобы встать.

Но не успела.

Дальнейшее все три женщины наблюдали, как практики их уровня видят скоротечный бой: парень в соломенной шляпе, одолженная сковородка, три удара и три тела, разложенные по залу, как рыба на прилавке. И его уход, а после всеобщее ликование победы добра над злом, ну или не добра, но хотя бы справедливости.

За их столом висело молчание.

— Я успела увидеть только один удар из трёх, — проговорила наконец самая младшая, Юнь, магисторка средней ступени, болтушка и горе своей наставницы. — Сестрица Лин. Я. Успела. Увидеть. Один. Из трёх.

— Я два, — призналась Лин. — Но только потому, что ОЧЕНЬ ВНИМАТЕЛЬНО смотрела.

Третья, Тао, средняя во всём: по ступени, росту и темпераменту, шевелила губами:

— Без эфира… Вы заметили? Ни капли эфира, чистая сила. Сосна — пьянь, конечно, но это магистры… — она осеклась. — А его аура. Кто-нибудь прочитал его ауру?

Пауза.

— Неофит, — неуверенно сказала Юнь. — Я мазнула, когда он мимо проходил, ещё в начале вечера. Чистый неофит, я ещё подумала — какой хорошенький и какой бесполезный…

— Неофит… — повторила Тао. — Неофит уложил трёх магистров сковородкой быстрее, чем я успела хоть что-то понять.

Лин поднялась, выкладывая на ходу монеты, сколько требовалось за их ужин.

— Поспешим, сёстры. Я хочу знать, кто он.

— А Сосну так оставим? — Юнь оглянулась на три тела, вокруг которых уже хлопотал хозяин с самым честным в мире лицом.

— Сосна упала с лавки, — невозмутимо сказала Лин. — Ты же слышала. Идём.

Они вышли в праздничную ночь и сразу взяли след, что было нетрудно: знакомая дешёвая соломенная шляпа покачивалась над толпой впереди, неспешно дрейфуя в сторону Шичахая. Ивы за ним.

Юноша шёл, прогуливаясь, останавливался у лотков, грыз орешки, задрал голову на запущенный фонарь. Походка лёгкая, плечи свободные.

— Сестрица Лин, — зашелестела сзади Юнь, — а давай просто подойдём и спросим? Скажем: уважаемый, вы великолепны, секта Лунной Ивы интересуется как вы уложили трёх магистров будучи неофитом…

— Пф… — фыркнула сбоку Тао. — На такой вопрос, Юнь, незнакомцы посреди ночи отвечают либо ложью, либо ножом. Лучше для начала понаблюдать.

— Согласна, — кивнула Лин.

Мальчишка, тем временем, свернул на винный ряд. Это была «особенная» длинная-длинная улица вдоль озера, где питейные дома стояли борт к борту, как лодки у причала, и из каждой лился свет, музыка и кураж. Здесь гуляла публика попроще и повеселее, фонари висели ниже, смех звучал громче, а приличия, приличия с собой не брались.

У третьего по счёту заведения, под вывеской с облезлым золотым карпом, видная китаянка обмахивалась веером, далеко не от жары, просто на нервах, вечер не удался, хотелось решительно это исправить. Относительно молодая, лет двадцати восьми. Городская, что читалось во всём: в крое недешёвого, но ношеного с небрежностью вишнёвого платья, в том, как спокойно стояла одна посреди ночной улицы, никого не стесняясь и не боясь. Хороша была как ни глянь, и знала об этом давно, со всеми вытекающими: такие женщины не ждут, пока их выберут, а выбирают сами. Вот она и выбрала.

Стоило соломенной шляпе поравняться с ней, как китаянка сложила веер и произнесла негромко, но так, чтобы тот услышал:

— Молодой господин ест орешки совсем один? И это в ночь перед Дуаньу? По-моему, Вы совершаете преступление против праздника.

Шляпа остановилась. И приподнялась, оттуда показались игривые глаза.

— Виновен, — согласился юноша без малейшего раскаяния. — Какое же за это полагается наказание, прекрасная госпожа? Учтите, я приезжий, ваших законов не знаю, так что можете назначить любое.

Магисторки Лунной Ивы замедлились. Тао сделала вид, что выбирает вино у соседнего лотка. Юнь уставилась на фонарики. Лин просто встала в тень у закусочной. Слух у них был превосходный.

— Любое? — китаянка оглядела его с головы до тапок, не торопясь, с удовольствием хозяйки, оценивающей товар, за который уже решено заплатить. — Смело для приезжего. А если назначу строгое?

— Попробуйте, — ухмыльнулся тот. — Сегодня я уже был приговорён к одиночному ужину, да и тот сорвался, так что можете не стесняться.

— Сорвался? — Веер коснулся её подбородка. — Кто ж посмел?

— Да так. Долгая история.

— Обожаю долгие истории. — Она шагнула ближе, днём в Пекине такое означало бы скандал, в ночном винном ряду — ровно то, что означало. — Особенно когда их рассказывают не посреди улицы. Орешками поделишься, преступник?

— Они острые, — протянул тот плошку. — С перцем. Не обожгите язык.

Та взяла орешек и, глядя ему в глаза, положила в рот.

— Люблю острое. — и понизила голос, — А ты, смотрю, бледный. С Севера? У вас там правда всё холодное? Реки, зимы, мужчины?

— Реки и зимы и впрямь холодные, врать не буду, — ответил он так неторопливо и нагло, что у стоявшей непоадёлку Юнь вырвалось «ох». — Насчёт третьего пункта не проверял, но можешь попробовать.

Китаянка обмахнулась веером:

— Заманчивое предложение, я как раз из любопытных. И к северу у меня массссса вопросов…

— Задавайте.

— Ну что ты, не здесь же. — Она кивнула на проулок меж «Золотым карпом» и соседним домом, где за заведением, как водится на винном ряду, прятался дворик с лавкой, фонариком и особой тишиной, ради которой такие дворики и существуют. — За баром тише. И вино с чёрного хода наливают то же, а берут меньше. Идём, северный. Расскажешь мне про свои холодные реки. — и сама взяла его за руку просто, по-свойски, уверенной хваткой женщины, которая в свои двадцать восемь уже знает, что в этой жизни надо брать самой, и повела его за угол.

Ивы сошлись у лотка с вином.

— Так… — сказала Юнь.

— Так, — согласилась Тао.

Лин молчала, глядя на проулок.

— Я только хочу зафиксировать факты, — заговорила Тао тоном счетовода. — Он за треть часа уложил магистров враждебной нам секты, не потратив ни капли эфира; и тут же уведён за питейное заведение первой же горожанкой, что удосужилась к нему обратиться… Кто он, чёрт побери, такой? Совсем, что ли, ненормальный?

— Она его съест и косточек не оставит… — краснела Юнь.

— Может, он не против, — рассудительно заметила Тао. — Судя по той его ухмылке.

— Тихо вам, — сказала Лин.

Сёстры умолкли.

Старшая ещё немного посмотрела в проулок, затем вздохнула и вынесла решение:

— Подождём.

— Но, сестрица Лин… — тихо ахнула Юнь. — Это ж неприлично… стоять и ждать, когда они там ТО САМОЕ…

— Мы же не подглядываем. — Лин неторопливо взяла у торговца три чарки сливового, расплатилась и раздала сёстрам. — Когда господин неофит закончит свои грязные потребно… то есть, мужские дела, и выйдет, мы продолжим наблюдение. — она пригубила вино, — нужно понять, кто он, и откуда. Такие люди не появляется в столице накануне Дуаньу просто так.

Юнь и Тао переглянулись, вздохнули и взялись за чарки.

Так прошёл час.

Начался второй.

Ожидание, мягко говоря, подзатянулось.

— Хорошие у северян, видать, реки… — вздыхала младшая Юнь.

Как из проулка показалась знакомая соломенная шляпа.

— Идёт!

— Тише, сама вижу!

Все трое тут же изобразили любование чем угодно вокруг, только не туда. Но украдкой, всё же поглядывали.

Юноша шёл, поправляя на ходу пояс чёрного халата, неторопливо, явно удовлетворённый. Соломенная шляпа сдвинута на затылок, и из-под той бессовестная улыбка до ушей. А за ним из проулка вышла утомлённая китаянка с веером. Чуть враскорячку, как кавалеристка после трёхдневной скачки на жеребце. Причёска сбита. Помада размазана на губах и щеках. В зубах дымилась тонкая трубочка, она явно пребывала в нирване.

Юнь закусила губы, покраснев.

Тао сглотнула.

Лин смущённо отвела взгляд.

Китаянка привалилась худеньким плечом к косяку «Золотого карпа», выпустила дым в звёзды и пропела вслед уходящему, ничуть не заботясь о приличиях:

— Эй, северный!

Тот, поправляя шляпу, обернулся.

— Я о тебе песню сложу, — ткнула она в его сторону курительной трубкой. — Серьёзно говорю. «Кипящие реки севера» называться будет. Буду петь подругам, и ни одна… — она затянулась, — ни одна не поверит ни единому слову. Так им и надо.

— Польщён, госпожа. Только припев сделай помедленнее. Там было… неторопливо.

Та сладко ухмыльнулась и закусила губу:

— Заходи ещё, как будет время. Меня Цзинь зовут.

— Запомнил, госпожа Цзинь. — и чуть наклонил шляпу, прощаясь, после чего пошёл по винному ряду прочь отвратительно довольной походкой, насвистывая что-то совершенно нездешнее. Госпожа Цзинь смотрела ему вслед, покачала головой с улыбкой, мол какой зараза красавчик, докурила и скрылась в переулке.

— Идём, — выдохнула Лин, ставя чарку.

Ивы снялись с места и пошли следом.

Юнец дошёл до угла, где винный ряд упирался в тёмную улочку и повернул.

Троица прибавили шагу, свернули следом, вот только…

Улочка была пуста.

Прямая, запертая с обеих сторон закрытыми лавками, без единой подворотни, и пустая. Совершенно. Здесь не было вообще никого.

— К-как… — не поняла Юнь. — Куда он делся?

— Не знаю… — заворожённо пролепетала Тао.

— Он знал, — поняла всё Лин. — С самого начала… От закусочной. Знал, что мы следим…

— А ведь я предлагала… — горько произнесла Юнь, глядя на пустую улицу. — Ещё у закусочной. Подойти и познакомиться по-человечески. Нет же! Наблюдаем! И что теперь? Ни его имени, ни секты, шляпа одна!

Лин вздохнула:

— Успокойся, Юнь, уверена, он даже не дал бы нам возможности подойти и заговорить с ним.

— С чего ты так решила, сестрица? — надула губки Юнь.

Лин смотрела в проулок:

— Просто женская интуиция. Идёмте уже в гостиницу, нужно выспаться, завтра праздник.

— Эх, ладненько.

— Пойдёмте, но захватим по пути ещё вина?

— Захватим.

— Урашеньки!

И троица ушли в редеющую толпу винного ряда.

А уже совсем в другом квартале, юный Северов неспешно шёл у заведений иного характера, что звались Игорные Дома, и решил забрести в один из них…