Уборку я начал, как полагается, со двора.

Набрал из колодца ведро воды, окунул метлу, прошёлся вдоль плитки, разбрызгивая воду веером, решив сначала прибить пыль, а потом мести. Плитка потемнела, запахло мокрым камнем и, чёрт побери, детством. Крутанул бамбуковую метлу, как боевой шест, и пошёл наводить красоту.

Шорх. Шорх. Шорх.

Ёлки-палки, а метётся-то хорошо, душевно! Недооценённое занятие, между прочим, руки заняты, голова свободна, результат виден сразу. На плитке у колодца обнаружилось тёмное пятно — кровь из моей же руки, успела присохнуть. Поскрёб, плеснул ещё воды, кое-как оттёр. Н-да. Вот стою, значит, отскребаю собственную кровь с камней, чтобы вечером женщинам было приятно, а ведь где-то люди просто дарят цветы.

Фартук я позаимствовал у Сяо. Тот самый, в красно-белый цветочек. Он и на Сяо-то сидел как седло на черепахе, а на мне так ещё хуже, ну, да ладно, завязал потуже и перешёл в дом. Тут фронт работ посерьёзнее. Полы подмёл, циновки выхлопал во дворе так, что с соседней крыши свалили голуби. Кровать… кровать я осмотрел критически. Узкая. Скрипучая. Ужасная, как честно и предупреждал Шизуку. Перестелил всё чистым, взбил то, что взбилось, и решил, что остальное — уже вопрос дипломатии, ну, а дипломат я, вроде, неплохой, как-нибудь поместимся, хе-хе.

А дальше — занялся главным.

Готовить я не особо и люблю. Серьёзно. Но после того супа Сяо просто обязан был реабилитировать наш очаг во имя кулинарии. Утка — с рынка, что Сяо приволок по моему списку ещё днём, отправилась томиться в котелок с имбирём, рисовым вином и горстью фиников. Рис промыт до прозрачной воды. Овощи нарезаны. Персики тоже есть, спелые, красивые, вымыты и выложены на самую приличную миску.

В общем, дело двигалось, настроение поднималось в предвкушении сладкого вечера, даже сам не заметил, как начал напевать отсебятину:

— Как упоительны в Пеки-и-ине вечера-а… — мурлычу, переворачивая утку. — Шуршит метла-а, томится у-у-утка в котелке-е… Пленённый Лорд ушёл с моей рукой в мешке-е… Как упоительны в Пеки-и-ине вечера-а!

Рифма ковыляла конечно, зато от души. Оригинала тут всё равно никто не слышал.

На втором куплете, когда я как раз сочинял строчку про куноити и не мог подобрать рифму приличнее той, что подобралась сама, скрипнула калитка.

Во дворе показался Сяо с двумя полными корзинами всякой всячины, а его лицо было будто он попал в параллельный мир, а не к себе домой. Уставился на меня. На фартук в цветочек. На метлу, прислонённую к стене. На вылизанный двор. Принюхался к утке.

— Господин… — провизжал он как на докладе о наводнении. — Вы… прибираетесь⁈

— Нет, Сяо, провожу тайную операцию. Заходи уже.

Тот засеменил во двор, поставил корзины и тут же, спохватившись, попытался отнять у меня поварёшку, аккуратно, но с отчаянной решимостью человека, спасающего уже не поварёшку, а миропорядок!

— Господин, позвольте мне! Это никуда не годится! Чтобы Лорд… чтобы человек Вашего положения…!

— Сяо! — отвожу поварёшку на безопасную дистанцию. — Выдохни. Сядь. Вон табуретка.

Тот присел. Наливаю ему чаю новенькой отрощенной рукой.

— Смотри сюда, старик. Я сегодня с утра: провёл переговоры с японками, штурмовал канцелярию, схватил Лорда, вызволил Шизуку. Отпустил Лорда, отрубил себе руку. И знаешь, что из всего этого было по-настоящему утомительно? Ни-че-го. Засиделся я, понимаешь? Душа хочет чего-то такого, эдакого, нормального. Поэтому если я подметаю двор и тушу утку, то, поверь, это лучший отдых из всех, что может себе позволить Ненормальный Практик. Просто абсолютную нормальность, смекаешь о чём я?

Сяо поморгал. Отпил чаю. Подумал. И кивнул:

— Утка пахнет правильно… — это была капитуляция.

— А то. Финики чуешь?

— Чую… — Он покосился на накрываемый стол, на персики, на три пиалы, и деликатно улыбнулся. — так Вы готовитесь ко встрече с госпожей Мэй и госпожой Юккой… я и не думал, что Вы такой романтик, господин…

— Это всего лишь тактика, хе-хе, — ухмыльнулся я дьявольски.

Старик Сяо улыбнулся и поднялся с табуретки:

— Понял-принял, тогда я это, пойду, пожалуй…

— Пожалуй-пожалуй. — и машу поварёшкой в сторону калитки. — Тётушка Шу заждалась небось. О! Слушай, Сяо, отсыпь ей фиников, вон остались. Скажешь — от жильца. А то она нас столько раз пирожками угощала.

— Обязательно передам, господин, — тот поклонился, сгребая финики. — Тогда, хорошего Вам вечера.

— И тебе того же.

Старик Мин-Гуй ушёл, ну, а я занялся сервировкой.

Стол вынес во двор. В доме, несомненно, хорошо, а под небом лучше, тем более оно сегодня расстаралось: чистое, вымытое дождями, уже с проколами звёзд на востоке. Поставил три табуретки. Вот такие жмжские любовные треугольники я люблю, они правильные. Так, теперь скатерть, ладно, не скатерть, просто чистое полотно, но легло идеально. Посуда — лучшая из худшей! Персики — горкой, по центру, с умыслом: посмотрим, кто первой покраснеет, хе-хе! Вино сюда же. Свеча в плошке, поджигаем, ляпота ну! Оглядываю композицию: матерь Божья, да за такое легло был пол Японии! Уверен, мои японочки будут в восторге! Уютно, пусть небогато, со вкусом!

* * *

Прошёл час.

Вообще-то, уже стемнело.

Утка пока ещё томится, набирая последнюю мягкость.Сижу, вытянув ноги, смотрю, как разгораются всё больше звёзд. Впрочем, спешить некуда, вечер только начался.

* * *

Ещё полчаса.

Эм. Так-то уже девять.

Мы же договаривались на восемь.

Что-то палочки криво лежат. Поправляю. Вот, отлично.

* * *

Ещё двадцать минут.

— Что-то долго их нет, — говорю олеандру. — Не в курсе почему?

Тот дипломатично промолчал.

* * *

К десятому часу вечера звёзды высыпали все, какие были У Поднебесной в наличии, свеча в плошке истаяла на половину, утка из «доходит» перешла в категорию «дошла и ждёт объяснений!», а калитка так и не скрипнула.

Сижу, кручу пальцами пустую пиалу и складываю картину. Складывалась та быстро, так как была проста, как палка.

Юкка не опаздывает. Уверен, она из тех людей, у которых опоздание — форма харакири.

Мэй… Мэй перед прощанием сегодня подкрашивала губки, такие женщины не забывают про назначенный вечер.

Итак. Перехватить их по дороге никто не мог: так как её метка на месте, в своём переулке Тихого Журавля. Живы. Здоровы. Сидят дома.

Почему?

Вывод напрашивается сам собой.

— Каэдэ, — произношу раздражённо.

Ну конечно. Вот тебе и рабочий взгляд у калитки. И «понятия не имею, о чём Вы». Задумала, выходит, партию на моём же поле, в первый же вечер. Что именно — пойди разбери. То ли снова торги хочет устроить, то ли дрессировку молодого Лорда на терпелку, но итак понятно, что всё это её бабьи загоны. А у стасемидесятилетки они ещё те, скажу я.

Хмыкаю, потягиваясь за столом.

— Сама, значит, не хочет, и другим не даёт, — делюсь мыслями со звёздами. — Только вот незадача, прекрасная моя: ты ведь сейчас сидишь там у себя и ждёшь, как я себя поведу. Прибегу ли среди ночи под ваши окна, как оскорблённый Дон Жуан. Или буду благородно страдать тут над остывшей уткой. Начну ли завтра выяснять отношения… — улыбаюсь. — Шиш тебе с редькой, японская ты лисица. Я не мальчик на побегушках.

Накрываю утятницу с уткой — до завтра дотерпит, разогретая даже лучше. Персики уношу в дом, ночной мошкаре по боку что жрать. Вино тоже убрал. Хозяйство — святое, обида обидой, а продукты ни при чём.

Наклоняюсь к свече.

— И если японки решили меня сегодня бортануть…фуф! — задуваю огонёк, и двор разом утопает в звёздной сини, — … то я, на минуточку, в Пекине, детка. Ночь. Праздник на носу. Город не спит. Думаю, найдутся в этом городе китаянки, которым интересно послушать про далёкие страны.

Снимаю с гвоздя соломенную шляпу, нахлобучиваю по самые брови, поддеваю носком задник верного тапка на верёвочной подошве, одёргиваю чёрный халат и, насвистывая всё ту же упоительную мелодию из прошлой жизни, выхожу со двора в тёплую пекинскую ночь…

* * *

Дом в переулке Тихого Журавля.

Несколько часов назад…

Юкка и Мэй стояли в передней давно собранные. У каждой дорожный узелок, увязанный по-клановому — через плечо, если придётся драться. У Мэй несколько платьев, бельё, украшения. У Юкки узелок был практически пуст: сменная одежда, точильный камень для кинжалов, да гребень, можно сказать, уместила всю жизнь в свёрток размером с подушку.

Шизука наблюдала за сборами с футона, куда её водворили под угрозой связывания.

— Гребень-то хоть красивый взяла? — допытывалась она у Юкки. — Покажи. Юкка. Юкка-а. Покажи гребень. Если он деревянный и страшный, я тебе свой отдам, у меня с перламутром, мне для семьи не жалко…

— Шизука, лежи молча и выздоравливай.

— Лежу! Лежу и забочусь! Между прочим, кто-то из нас должен заботиться о вашей личной жизни! Мэй! Помаду взяла? Та-ак, по ушам вижу, что взяла. Молодец, растёшь.

Аки сидела и смотрела на всё происходящее безэмоциональным взглядом, и чего такой переполох устроили?

— Я всё-таки уточню, вы действительно собрались замуж за Ненормального Практика?

— Вот-вот! — фыркнула Шизука. — А целовала-то его я! С языком! ТАК КТО ДОЛЖЕН БЫТЬ ЕГО НЕВЕСТОЙ, А⁈

— Ты была в бреду, — заметила Мэй.

— И ЧТО! ЭТО ВСЁ РАВНО СЧИТАЕТСЯ!

Аки вздохнула:

— Эх, стоило один раз только остаться на базе. Я ведь тоже могла пойти в плату… Он же такой миленький.

Норико, проходившая мимо с чайником, утешительно похлопала её по плечу.

И в переднюю вышла Каэдэ.

По-домашнему, с собранными в простую косу волосами, от чего обе невесты подобрались, ведь обычно в таком простом виде она вела самые НЕПРОСТЫЕ разговоры.

— Юкка. Мэй. — Каэдэ взглянула на узелки. — Уже уходите?

— Да, наставница, — ответила Юкка. — Мы обещали Александру-сама вернуться к восьми.

— Я помню, что вы обещали. — вздохнула Каэдэ, а затем… затем сделала то, чего на памяти всех присутствующих не делала никогда: опустилась на колени посреди передней и села на пятки уже не как глава перед строем, а как хозяйка дома перед гостями. Тем самым сняла ограничения на ранги, титулы, протоколы и право приказывать. — Присядьте. У меня к вам просьба.

Шизука на футоне перестала жевать сушёную сливу. Норико замерла с чайником. Слово «просьба» от Сакамуро Каэдэ они не слышали уже десятилетия… только приказы, поручения, распоряжения, на худой конец «сделай», но просьба…

Юкка и Мэй переглянулись и опустились напротив.

— Я не стану ходить кругами, вы обе меня знаете, — заговорила Каэдэ, глядя в глаза каждой, по очереди. — Останьтесь. Не уходите. Только сегодня. Эту ночь. Последнюю. Утром, с рассветом, я сама провожу вас до его калитки, и больше вы от меня не услышите ни одной просьбы до конца моих дней.

Повисло молчание.

— Наставница… — начала тихо Мэй.

— Понимаю… — Каэдэ подняла ладонь, — я прекрасно понимаю, как это выглядит. И знаю, что он вас наверняка ждёт. Потому и не приказываю. Просто позвольте объясниться, а вы уж решите сами, и любое ваше решение я приму. — Она набрала воздуха, явно на нервах. — Юкка, ты пришла ко мне, когда тебе было одиннадцать. Мэй, ты когда тебе едва стукнуло девять. Я растила вас дольше, чем иные государства стоят на свете. Видела ваши первые шрамы, первые провалы и первые настоящие успехи. И теперь отдаю вас человеку, которого знаю двое суток. — она сглотнула. — Человеку, который, не спорю, силён и отважен. Но двое суток… Я готова это принять, правда, однако, он только сегодня получил вас. Дайте мне одну ночь, чтобы попрощаться с вами по-людски, под одной крышей, где мы все вместе в последний раз.

Мэй опустила глаза. Её тронула материнская исповедь Каэдэ.

А вот Юкка не опустила. Юкка смотрела на наставницу очень внимательно, затем произнесла:

— Наставница, я отвечу прямо, как Вы учили. Мы дали ему слово. Он ждёт нас сегодня. Если мы не придём, это будет выглядеть так, будто мы передумали. Будто мы испугались или сыграли с ним. Я не хочу начинать новую жизнь со своим мужем с нарушенного слова. Ведь слово — это всё, что я приношу в его дом, больше у меня ничего нет.

— Знаю, — ответила Каэдэ, — поэтому и прошу, а не приказываю. Если останетесь, то останетесь по своей воле, и завтра скажете ему правду, всю, от первого слова до последнего, включая то, что старшая просила и вы не смогли отказать. Если он тот человек, за которого я начинаю его принимать, то поймёт. Прощание с домом — это не измена дому новому. А если не поймёт и устроит вам за одну ночь у матери разнос… — её угольные глаза на миг отвердели, — то лучше вам узнать об этом сейчас, пока вы от дома на тысячу шагов, а не тысячи километров.

Юкка задумалась:

— Вы хотите его проверить…

Каэдэ не стала отпираться, ведь, по существу, так и было. Пусть как женщина она и ревновала по-своему, но всё же в первую очередь она была наставницей, а потому действительно переживала, ведь ей придётся отдать обеих учениц неизвестно куда, неизвестно к кому! Что она знает о Ненормальном Практике? Да одно его прозвище уже пугает! Так что ей нужно хотя бы удостовериться, что он не полный отморозок и не прибежит устраивать истерики.

— Хочу, это мой долг, — кивнула Каэдэ. — Главное — я согласна на ваше решение и отпущу вас с ним в Российскую Империю, но позвольте мне убедиться в его порядочности. Что он сделает, когда поймёт, что невесты не пришли? А когда поймёт, то обязательно сообразит, чьих это рук дело, так что вся вина в любом случае будет на мне. И что тогда? Прибежит ли требовать своё, как требуют вещь? Или придёт скандалить. Или… — она добавила ещё тише, — или того хуже…

— Это нечестно по отношению к нему, — сказала Мэй.

— Возможно и так, милая, — ответила ей Каэдэ. — Зато сможем убедиться что он за человек. Каков он по своей натуре, когда не получает желаемого? Люди в такую минуту видны насквозь. Ты и сама это знаешь по работе. Прости, что напоминаю в такой вечер, чем мы зарабатываем.

И тут с футона раздалось возмущённое:

— Так, всё, я не могу молчать! — Шизука села, морщась, и наставила на Каэдэ перевязанный палец. — Наставница! При всём моём бесконечном, вот честно, бесконечном уважении! Александр-сама меня сегодня спас! Он самый порядочный человек из всех, что я знаю! Он там наверняка сейчас сидит и думает, что его невесты сбежали в первый же вечер! Да я бы на его месте… я бы… — она задохнулась, не находя достаточной кары. — Разрешите, я сбегаю предупрежу! Я быстро! Одна нога здесь…

— … вторая в лубке, — закончила Каэдэ. — Лежать. Вечер, город набит патрулями вдвое обычного, а ты — сбежавшая заключённая Канцелярии с приметами, разосланными по всем постам.

— Тогда я официально заявляю! — Шизука гордо вскинула подбородок. — Если из-за этих ваших проверок он разочаруется и расторгнет помолвки — я сама к нему уйду! Вне очереди! У меня, между прочим, уже и задел есть!

— Бред не считается, — хором сказали Мэй и Норико.

— У МЕНЯ СЧИТАЕТСЯ!

Каэдэ переждала бурю, не отводя глаз от Юкки и Мэй. Решение было за ними, и все в комнате это понимали.

Юкка повернулась к Мэй. Обе посмотрели друг на друга, ведь за годы совместной работы понимали и без слов. Мэй наклонила голову. Юкка прикрыла глаза на мгновение.

— Хорошо, наставница, — вздохнула Юкка. — Мы останемся. На двух условиях. Первое: с рассветом мы уходим, и Вы, как и обещали, провожаете нас сами. Пусть Александр-сама увидит, что мы пришли от Вас, с Вашего благословения, а не сбежали тайком. Второе: мы расскажем ему всё. Всю правду. И про прощание, и про Вашу проверку. Мы не будем его женщинами, которые врут ему с первого дня.

— Принимаю оба, — без паузы ответила Каэдэ. И поклонилась по-настоящему, как кланяются равным. — Спасибо, девочки.

…

Ужинали они все вместе, впервые за годы никуда не спеша: Норико притащила с вечернего рынка половину праздничного ассортимента. Аки, оказавшаяся единственной трезвомыслящей, отбирала у Шизуки сливовое вино, ведь та налакалась и кричала, что почти невеста и ей всё можно! Каэдэ рассказывала весёлые моменты из жизни, Мэй смеялась так, что заболели щёки. В этот прощальный вечер они и правда были похожи на обычную шумную семью со строгой матерью и непутёвой младшей.

А потом все уснули.

Почти все.

В третьем часу ночи Юкка открыла глаза и лежала, глядя в потолок. После чего бесшумно поднялась и вышла. Мэй догнала её во дворе — босая, с накидкой в охапке: она, конечно, тоже не спала.

Они прошли переулок до угла. Молча. За углом, начиналась улица, которая через тысячу шагов упиралась в переулок за храмом Юнхэгун, в калитку дома Сяо Мин-Гуя.

Юкка внезапно остановилась.

Мэй тоже.

Стояли они долго. Просто молчали, ощущая как прохладный ветер с реки ласкает волосы.

Наконец Юкка отвернулась от желанной улицы и посмотрела на Мэй:

— Если мы сейчас уйдём, то с чего начнётся наша новая жизнь, Мэй? С того, что мы предали старую. Он получит женщин, которые ради него обманули мать. Такие, однажды начав, не останавливаются.

Мэй сглотнула, сжала пальцами накидку.

— Знаю… — ответила она тихо. — Знаю… но просто хотела дойти до угла. Чтобы утром, когда буду рассказывать ему правду, в ней было и это.

Юкка улыбнулась:

— Вечно ты как придумаешь что-то, но, думаю, он это оценит.

— Знаешь, Юкка, у меня от чего-то очень странное предчувствие.

— Давай просто дождёмся рассвета, а после сделаем так, чтобы он нас простил, — она обняла Мэй.

Та вздохнула, и обе пошли обратно домой.