Солнце торопливо опускалось к горизонту, заливая бескрайние поля северного Асадаля грязно-багровым цветом. Гвардейскую одежду покрывал такой плотный слой въевшейся пыли и подсохшей чужой крови, что границы между грубой тканью и гнилью практически стёрлись, превращая ткань в окоченевший панцирь.

Это было очередное демоническое гнездо. Очередные Одержимые, безжалостно разорванные Пустотой на бескрайних степных просторах. Очередной безликий, вычеркнутый из памяти день, который удалось пережить и, главное, провести ни о чём не думая. Из-за этой отупляющей, высасывающей душу усталости я среагировал на изменения в лагере со значительным опозданием, потеряв привычную бдительность.

Лишь когда наш потрёпанный отряд миновал временную заставу, один из Жнецов напряжённо выпрямился в седле и коротко кивнул подбородком в сторону центральных палаток, привлекая моё внимание.

Я нехотя поднял голову, преодолевая сопротивление налипшей на веки грязи. Возле костра, пламя которого едва разгоралось в сумерках, неподвижно сидела моя мать. Спокойная, идеально прямая, она выглядела так, словно не совершила изнурительный марш-бросок через половину континента, а просто вышла на минутную прогулку из своих стерильных столичных лечебниц.

Я резко натянул поводья, заставляя вороного жеребца замереть на месте. Её открытое присутствие в этой глуши означало лишь одно: в Эллароне произошло нечто из ряда вон выходящее.

Тяжёлые сапоги глухо ударились о жёсткую землю. Я на ходу стянул пропитанные потом перчатки и подошёл к огню, а лицо обдало сухим жаром.

— Вечер добрый.

— Лео, — она подняла голову, и её светлые глаза сфокусировались на моём лице. — Выглядишь отвратительно.

— И я искренне рад тебя видеть. — Уголки её губ тронула улыбка, но эта мимолётная мягкость исчезла так же стремительно, как и появилась.

Мы устроились на брёвнах возле потрескивающих дров. Я всматривался в её лицо, озаряемое всполохами костра, и внутри рождалось странное отторжение. Передо мной сидела молодая девушка, которая внешне не выглядела старше меня самого. Мать давным-давно застыла в этом юном возрасте, полностью прекратив меняться, и за месяцы разлуки казалось, что я её догнал. Из-за этого визуального парадокса, несмотря на всю её заботу, защиту и всё, что она вложила в моё воспитание, у меня физически не получалось увидеть в ней «маму». Разум натыкался на стену: я не мог воспринимать её так и тем более называть этим словом вслух.

Эвелин негромко делилась столичными ведомостями, пока я молча впитывал информацию. Новости походили на хронику надвигающейся катастрофы: Виолетта и Даниэлла благополучно вернулись во дворец после затянувшейся поездки на Орион; Каин всё это время вёл непрерывную слежку за Киллианом и тайно подговорил Орден быть начеку на случай непредвиденных осложнений; сам же Председатель строил какие-то необъяснимые планы и начал открыто эксплуатировать ведьм, выжимая из них силы ради заполнения накопителей.

Я слушал её монотонный голос, не перебивая, но Пустота ощутимо заворочалась, ловя каждый звук, стоило ей ещё раз упомянуть имя Дани. Моя сосредоточенность оказалась слишком явной, дыхание выдало меня с потрохами. Эвелин резко оборвала фразу на полуслове и посмотрела на меня.

— Что с ней? — прямо спросил я.

Пауза затянулась, нарушаемая лишь гулом ветра в полях. В сознании пронеслись самые жуткие сценарии — от нападения орионских радикалов до неизлечимого излома души, но реальность оказалась куда более пугающей. Из уст Эвелин я услышал про северный горный парк Ригеля, нападение Одержимых, ранение Роберта и то, что совершила Даниэлла. Чем дольше она говорила, тем сильнее я хмурился.

— Подожди, — я жёстко перебил её, не сдерживая эмоций. — Ты хочешь сказать, что она в одиночку уничтожила Одержимого без оружия? Это же логично, ведьминское воздействие их убивает...

— Нет, Лео.

— Тогда что она сделала?

— Она вернула его.

Я застыл, полностью потеряв дар речи, и уставился на неё, отчаянно пытаясь осознать услышанное. Мысли путались, выстраивая стену неверия.

— Что значит — вернула?

— Даниэлла напрямую прикоснулась к его искажённой душе, — тихо, но отчётливо произнесла Эвелин. — Каким-то образом она её исправила. Насильно вернула человека назад.

Резкий порыв ветра с силой ударил в плотную стенку палатки за нашими спинами, взметнув ворох искр над костром. То, о чём говорила Эвелин, было невозможно. И она, и Киллиан много раз пытались подступиться к Одержимости, но заражение всегда оказывалось билетом в один конец.

— Ты уверена в том, что говоришь? — задал я глупый вопрос, заранее зная его нелепость.

— Роберт был свидетелем. К тому же... Тот Одержимый умер не от того, что сгорела его душа, следов этого не было. Он просто... Умер. От того, каким стало его тело.

Я с силой провёл ладонью по лицу, размазывая пыль равнин по воспалённой коже. Если всё это правда, то феномен Дани меняет саму суть нашего противостояния с последствиями Разлома. Она сделала то, что считалось невыполнимым.

Словно безошибочно прочитав мои мысли, Эвелин негромко добавила:

— Именно из-за этого известия я и сорвалась сюда.

Я снова посмотрел на её лицо. В её взгляде горела затаённая тревога.

— Мы скрываем это от Киллиана, — шёпотом произнесла она, и по моей коже промчался мороз от интонации. — Он не должен ничего узнать. Ни единой детали.

Мышцы спины мгновенно сковало напряжением, а Пустота глухо отозвалась на её панику.

— А если узнает? Что тогда?

— Мы не знаем, но... Опасаемся, что он пойдёт на радикальные меры. Запрёт её или начнёт использовать.

— Тебе не кажется, что пора бы поднимать шум и... хотя бы отстранить его от власти?

— Кажется. Но Виолетта молит о помощи, — со вздохом ответила Эвелин.

Костёр между нами тихо, жалобно треснул, выбрасывая в тёмное небо сноп искр. Ровно одиннадцать месяцев назад в своём кабинете Киллиан наглядно показывал мне множество вариантов страшной смерти Даниэллы. Тогда он выглядел пусть и жестоким, но всё же отцом, который отчаянно пытается избежать грядущей катастрофы и защитить своего ребёнка.

Теперь же... Теперь в рассказе Эвелин всё звучало совершенно иначе. Это больше не было попыткой избежать беды. Это выглядело как безумное желание победить, подчинить всё своей воле. Из любящего отца он превращался в расчётливого игрока, готового перекроить реальность.

— Так а что Каин? — глухо спросил я.

— Говорит, что держит руку на клинке и ждёт момента, чтобы люди не отвернулись от Ордена.

— А ты?

На этот раз Эвелин усмехнулась — очень устало, без капли веселья.

— А я... как и всегда считаю, что нужно найти другой путь. Без насилия. Не удивительно, что Киллиан теряет рассудок после шестидесяти лет заточения. Мне его жаль. В любом случае... стоит дождаться твоего возвращения.

Я опустил взгляд к своим запылённым сапогам. А смогут ли защитить её в случае его очередного приступа безумия? В кулаке с хрустом сошлись суставы. До официального окончания срока моего изгнания оставался всего один месяц.

***

Ночью я так и не смог уснуть. Резкий ветер завывал по затихшему лагерю, костры давно прогорели, а большинство Жнецов уже спало в своих шатрах. Только мне совершенно не сиделось на месте.

Я разместился на поваленном бревне возле своей палатки и неотрывно смотрел в ночную темноту. Перед глазами настойчиво возникал силуэт Даниэллы. Но не той весёлой девочки, а новой, незнакомой мне Дани. Той самой, что бесстрашно прикоснулась к изломанной душе Одержимого и совершила немыслимое чудо. И той самой, которая прямо сейчас находилась во дворце, один на один с Киллианом — кукловодом, который с каждым днём всё глубже проваливался в пучину собственных безумных расчётов.

Я рывком поднялся на ноги. Пустота внутри меня затрепетала, словно только этого секундного порыва и ждала.

«Вернись».

Эта мысль в моей голове была настолько отчётливой, вибрирующей, что на мгновение показалась мне чужим голосом.

«Вернись сейчас же. Она слишком сильно нужна тебе. Ты должен защитить её».

Я до боли сжал кулаки, а ногти впились в ладони. Я слишком хорошо, на животном уровне, научился понимать первобытные желания Пустоты: уничтожить потенциальную угрозу, намертво защитить своё, вернуться домой.

Я быстрым шагом прошёл через затихший лагерь: мимо дремлющих на постах караульных, мимо стойл, мимо ровных рядов одинаковых палаток. Ноги сами, ведомые мышечной памятью, знали дорогу, будто окончательное решение уже было принято разумом за меня.

Один месяц. До окончания официального срока ссылки оставался всего один проклятый месяц. Что принципиально изменится, если я нарушу приказ на тридцать дней раньше? Ничего. Киллиан ошибается. Он обычный смертный человек, а значит — может ошибаться.

Я остановился возле коновязи у своего жеребца. Животное недовольно фыркнуло в ночную прохладу, когда я отрывистыми движениями начал затягивать ремни упряжи. Пустота от этого действия довольно, хищно заворочалась.

Я привычным движением закинул дорожную сумку на луку седла. Проверил флягу, ощупал стальные крепления плаща. Всё это я делал машинально, как сотни раз до этого перед выездом на охоту за тварями. Только сейчас это было возвращение. Настоящее, долгожданное возвращение назад.

Я взял вороного под уздцы и медленно вывел его к массивным воротам. Ночной караульный сонно поднял голову от костра, но он даже не подумал задать мне хотя бы один дежурный вопрос или преградить дорогу. Кто в здравом уме станет по своей воле останавливать Чёрного Жнеца посреди ночи?

Оставался всего один-единственный шаг за черту лагеря. Один. Жеребец нетерпеливо переступил мощными копытами по холодной земле. Я сжал поводья крепче, собираясь вскочить в седло... и внезапно замер на месте.

Страх, спавший долгие месяцы, тисками сжал грудную клетку. Разум лихорадочно выстраивал логические цепочки, упираясь в один и тот же неразрешимый тупик. Я не знал, были ли пророчества Киллиана расчётливым блефом, или я действительно служу причиной для её гибели. Если старик солгал — я платил за это месяцами изгнания. Но если его слова были точны, мой эгоистичный прорыв сквозь ворота прямо сейчас запустит механизм её уничтожения — эта мысль не изменилась ни на дюйм, сколько времени бы ни прошло. С ней я уехал и с ней я стою тут.

Пустота под рёбрами взревела, требуя крови: «Возвращайся! Сейчас же! Ломай ворота!»

Я прикрыл глаза, до боли в лёгких вдыхая сырость, и ощутил лишь опустошённость. Приходилось выбирать исключительно между плохим исходом и окончательной катастрофой. Нужно лучше контролировать эмоции, иначе такие метания плохо закончатся. Тишина. Покой. Нужно помнить о догмах Ордена.

Я через силу развернул жеребца обратно к стойлам. Пустота взбесилась, сорвавшись с цепей: по пальцам и кожаным поводьям с сухим треском пробежали крупные чёрные нити, но я жёстко вдавил её обратно вглубь.

Лагерь снова появился впереди: тусклые огни костров, палатки Жнецов, дремлющие на постах караульные. Мой временный, постылый дом. Ещё на один месяц. Всего на один проклятый месяц.

Когда-то, в самом начале ссылки, я считал дни до её окончания. Потом — перестал. Я быстро научился жить от задания к заданию, от боя к бою, от одного убитого одержимого до следующего, зачищая провинцию за провинцией. Так было намного проще — превратить себя в орудие Ордена. Но разум снова вернулся в капкан ожидания. И я снова начал считать.

Двадцать девять дней.

Из-под каменных завалов, ломая плиты, вылезли трое демонов, походящих на насекомых. Моя Пустота бросилась вперёд быстрее мысли, не дожидаясь. Копья со свистом соткались из воздуха и насквозь пробили чудовищ, пригвоздив их к земле. Бой закончился прежде, чем остальные Жнецы успели поднять оружие. Один из товарищей перевёл испуганный взгляд с трупов на меня.

— Ты в порядке?

Я не сразу понял, что этот вопрос обращён ко мне.

— Да, — глухо ответил я.

Это была ложь.

Двадцать восемь дней.

Ночь. Очередной захудалый постоялый двор. Я сидел над чистым листом бумаги, сжимая в руке гусиное перо. На пергамент легла бессмысленная строчка:

«Сегодня стало теплее».

Я замер, разглядывая чернила. Слишком глупо. Одним движением я перечеркнул написанное, перевернул лист и вывел заново, позволяя злости выйти наружу:

«Ты бы возненавидела это убогое место».

На этот раз я оставил строчку. Это была правда.

Двадцать четыре дня.

Караванный путь, зажатый между скалистыми холмами. Внезапное, массовое нападение Одержимых. Вокруг меня, соткавшись из тьмы, поднялись шестеро воинов. Высокие фигуры бесшумно двинулись сквозь завесу летящей пыли, с корнем вырывая чужие жизни. Теодор, укрывшийся за мной, смотрел на моих безликих тварей с таким диким ужасом, будто увидел саму Смерть, пришедшую лично за ним. Возможно, так оно и было на самом деле.

Двадцать один день.

Свечной огарок плавился, заливая стол воском. Новое письмо.

«Если вернусь, я обязательно покажу тебе море Стормхольда».

Я очень долго, не мигая, смотрел на эту строчку. Потом медленно перечитал её про себя. Снова. И снова. Если вернусь. Не когда, а именно — если. Почему-то именно это маленькое, сомневающееся слово сейчас казалось самым тяжёлым во всём алфавите.

Восемнадцать дней.

Сырые глубокие пещеры. Чужая, липкая кровь на сапогах. Хриплые, предсмертные крики. Пустота, рвущая плоть на куски. Я поймал себя на том, что уже не помню лица убитых мной за этот год — для меня они все стали одной безликой массой. А Одержимые ведь... Были людьми. Но зато я до мельчайших подробностей помню цвет её глаз в полумраке королевской библиотеки. Помню излом её бровей. Помню, как она дышит. И эта слабость меня откровенно раздражала. Она мешала убивать.

Пятнадцать дней.

Очередной короткий привал на границе государств. Новое письмо давалось с трудом, пальцы едва удерживали перо. Вместо привычной тоски память упрямо воскресила обрывок из нашего общего детства. Тот день, когда я вернулся после изнурительной тренировки, Даниэлла с поджатыми губами упрямо утирала мне кровь своим чистым кружевным платком, сердито ворча. Мышцы лица расслабились, я слабо усмехнулся. Но тепло быстро сменилось стужей, и я торопливо черкнул финальную строчку:

«Если вернусь, то не отойду от тебя ни на шаг».

Писать дальше становилось невозможно. Рука каменела.

Двенадцать дней.

Плановый дозор на вершине выжженного холма. Бескрайние, холодные звёзды над степью. Я внезапно поймал себя на пугающей мысли: впервые за весь этот бесконечный год я смотрю взглядом не вперёд, на дорогу под копыта жеребца, проверяя засады. Я упрямо смотрю назад. Домой. Туда, где сейчас за горизонтом засыпает Элларон.

Девять дней.

Очередная зачистка приграничного тракта была официально завершена. Пока мы седлали уставших коней у колодца, один из товарищей негромко спросил меня:

— Что будешь делать первым делом после возвращения в столицу?

Я ответил слишком быстро, даже не задумавшись:

— Спать.

Жнец коротко рассмеялся, посчитав это хорошей гвардейской шуткой. Я — нет.

Шесть дней.

Новое письмо, ложащееся в тайное отделение походной сумки.

«Если вернусь, Дани... я больше никогда в жизни не исчезну без объяснений».

На этот раз моя рука, внешне спокойная, дрожала. Совсем немного, но дрожала.

Три дня.

Сборы лагеря. Финальная проверка оружия. Документы Союза. Согласование маршрута. Я начинаю верить, что этот кошмар действительно подходит к концу. Что цепи спадают. И в груди разрастается парализующий страх — мне становится по-настоящему, до дрожи в душе, страшнее всего за весь этот год.

Одна ночь. Последняя.

Весь лагерь Жнецов уже глубоко спал. Я сидел за маленьким походным столом, заканчивая очередное, последнее письмо. Чернила в дорожной фляге почти полностью закончились. Как, впрочем, и свободное место в моей сумке. Я аккуратно сообщил свои мысли бумаге, сложил лист вчетверо, запечатал конверт воском и не стал подписывать имя отправителя. Как делал всегда.

Потом я медленно открыл дорожную сумку. Внутри, перевязанная шнурком, лежала толстая пачка таких же точно конвертов. Десятки писем. Почти целый год моей вычеркнутой из жизни тоски. Я долго смотрел на эту бумажную стопку. Затем жестко закрыл сумку, затягивая кожаные пряжки, и поднялся на ноги.

Медленным шагом я подошёл к стене палатки, где на стальном штыре висел мой старый, изорванный календарь. Я взял кусочек угля и сделал последнюю, жирную отметку поверх последней даты. Последний зачёркнутый день ссылки. До окончания года изгнания оставалась всего одна-единственная ночь.

Вернуться обратно в Элларон и снова оказаться в ловушке безумных догадок её отца... Или приехать и с ужасом узнать, что возвращаться мне уже, по сути, некуда и не к кому. Завтра на рассвете я либо верну себе свою прежнюю жизнь, либо безвозвратно потеряю её остатки навсегда.