Зима в Эллароне всегда была приятным временем года. Когда-то. Теперь же распахнутые настежь створки высоких окон пропускали внутрь лишь колючий сквозняк, пахнущий промёрзшим гранитом, и я не чувствовала ничего, кроме тупого, давящего раздражения.

Прошло десять месяцев. Мир вокруг меня катился дальше с каким-то равнодушным упорством. После отъезда Роберта, покинувшего столицу на север несколько месяцев назад, во дворце воцарилась скука. Друзья по-прежнему осторожно пытались вытащить меня из оцепенения, звали на прогулки и устраивали пикники, но их усилия выглядели жалко. Я не жила. Я просто вела счёт бесцветным рассветам, силой заставляя себя дышать и двигаться, лишь бы не сойти с ума. Образ Лео засел в голове постоянной, ноющей раной, но я упрямо заставляла себя имитировать нормальное существование.

Отец в последнее время изменился. Он окружил меня странной нежностью, ловил каждое моё движение и постоянно пытался проявить заботу. Эта неожиданная мягкость не приносила облегчения — от неё веяло скрытой угрозой, особенно на фоне того, что происходило с мамой, буквально таявшей на глазах. Измученная, смертельно уставшая, она двигалась по коридорам как призрак, и я никак не могла понять причину этой хронической, высасывающей из неё силы вялости. Я пыталась поддерживать её, но мама лишь замыкалась в себе. Более того, я всё чаще замечала, как они с Эвелин судорожно шепчутся в полутёмных коридорах. В их тихих, обрывистых спорах сквозил чистый, парализующий ужас: им казалось, что отец медленно и необратимо теряет рассудок. Они лихорадочно пытались понять, что делать с этим прогрессирующим безумием. Видя их панику, я сама начала подсознательно побаиваться отца. Его нежность казалась маской, под которой зрела катастрофа, но бежать из этой ловушки мне было абсолютно некуда.

В тот день папа попросил меня найти старую карту северных торговых маршрутов, а сам спешил за другими документами к матери. Банальное поручение, которое обычно без лишних слов выполняли секретари, но сегодня этот документ понадобился ему срочно, к началу Совета. Я послушно направилась в его кабинет.

Дверь поддалась без сопротивления — замок был открыт. Отчёты, новые схемы и исписанные мелким почерком листы лежали аккуратными стопками по всему столу. Раньше этот рабочий хаос казался мне уютным. Теперь — только выжигал остатки терпения.

Я подошла к массивному шкафу у стены и принялась лениво перебирать кожаные папки: «Западные провинции», «Торговые соглашения», «Военный флот», «Орион». Нужный раздел обнаружился на самой нижней полке. Я потянула тяжелую пачку документов на себя, и из-за плотного картона, шурша, выскользнул небольшой конверт.

Я машинально потянулась к нему, чтобы вернуть на место, и замерла, забыв, как делать вдох. Этот резкий, угловатый, размашистый почерк ударил по глазам, отзываясь дикой болью. Сердце превратилось в кусок льда.

Лео.

Я всматривалась в несчастную бумагу несколько оглушительных секунд, а затем дрожащими пальцами перевернула её. Руки начали крупно, бесконтрольно трястись. Я рванула на себя весь ящик.

В самой глубине, зажатая между бланками, обнаружилась плотная связка писем, наспех перевязанная тёмной шёлковой лентой. Десятки конвертов. Одинаковый почерк. Грубая походная бумага. И моё имя на лицевой стороне каждого из них.

Воздуха в лёгких катастрофически не хватало, из груди вырвался глухой хрип. Судорожно схватив верхнее письмо, я сорвала конверт и впилась глазами в чернильные строки.

«...Сегодня закончили зачистку возле Кайрэна...»

Следующее. Бумага рвалась под пальцами, ногти царапали пергамент.

«...Я так скучаю...»

Следующее.

«...Я в Стормхольде и, кажется, мой отец был отсюда...»

Следующее. Ещё одно. Буквы расплывались перед глазами, превращаясь в грязные пятна. Разум наконец осознал самое сокрушительное: Лео писал мне. Он не бросил меня на растерзание сплетникам, не забыл. Он упрямо отправлял мне эти строчки, а письма... письма послушно ложились в закрытый ящик шкафа моего собственного отца.

Десять месяцев. Десять вычеркнутых из жизни месяцев.

Когда дверь кабинета со скрипом открылась, я даже не пошевелилась. Я продолжала стоять, низко наклонившись, и мёртвой хваткой сжимала пожелтевшую страницу. Шаги у порога резко прекратились.

— Дани...

Я через силу подняла голову. Отец застыл возле двери. Он был бледен, но по его каменному лицу было видно — он всё понял в ту же секунду. По разбросанным в беспорядке письмам, по моим дрожащим рукам...

— Ты читала, — негромко произнёс он. Это был не вопрос. Обычная констатация факта.

— Читала?! — мой голос сорвался на такой хриплый крик, что я сама себя не узнала. — Читала?!

Я бросилась к нему, выпустив из рук кипу бумаги. Письма белым веером разлетелись по всему полу.

— Десять месяцев, отец!

— Даниэлла... — попытался вставить он своим ровным тоном.

— Он писал мне!

— Послушай меня...

— Нет! Теперь ты послушай меня! — со слезами на глазах заорала я, наступая на него. — Ты заставил меня поверить, что так нужно! И даже... Даже письма перехватывал!?

— Это не так, Дани.

— Тогда что это такое?! — я вслепую схватила одно из разорванных писем с пола и буквально с силой швырнула прямо в него. Бумага слабо ударилась о его грудь и упала обратно. — Что это, отец?! Ответь мне!

Он долго, не мигая, смотрел на упавший лист бумаги у своих сапог. А затем медленно, с каким-то изнеможением, закрыл глаза.

— Эти письма... они не могли быть доставлены тебе.

— Почему?

Молчание.

— Почему, я тебя спрашиваю?!

— Потому что я так решил, — тихо, но отчётливо произнёс он, открывая свои пустые зелёные глаза.

— Кто... кто дал тебе такое право? — прошипела я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Кто дал тебе право ломать мою жизнь?

— Я сам.

— Ненавижу тебя, — отчётливо выплюнула я ему в лицо.

Сквозь рваное дыхание я увидела, как от моих слов что-то болезненно дрогнуло в лице отца — всего на одно короткое мгновение его челюсть сжалась, но он по-прежнему упрямо молчал. Проклятый Председатель Союза. Проклятый «великий» стратег. Проклятый, бездушный отец.

— Ты решаешь за других, — я начала отступать назад, к распахнутой двери. Горло нещадно жгло, а перед глазами стояли горячие слёзы. — Всегда. Просто потому, что ты искренне считаешь себя самым умным. Самым дальновидным. Самым правым во всём.

— Дани... — выдохнул отец, делая шаг ко мне.

— Нет! Не подходи ко мне! — я резко вскинула руку, останавливая его. —Слышишь? Никогда.

Я резко шагнула вперёд, задев его плечом, и вырвалась прочь. Глупость, какая глупость...

***

Ранняя весна в Эллароне выдалась душной. После того страшного скандала дворец окончательно перестал казаться мне домом — теперь он прочно ассоциировался с капканом. Каждый коридор напоминал о многомесячной лжи, каждая мраморная лестница — о пустом, выматывающем ожидании.

Я практически перестала спускаться к семейным обедам, малодушно прячась в четырёх стенах собственных покоев. Отец проводил сутки напролёт за закрытыми дверями залов Совета, а когда наши пути случайно пересекались в коридорах, воздух между нами густел до такой степени, что слуги спешили раствориться в стенах. А из-за обострившейся скрытности я подмечала нюансы происходящего куда быстрее остальных.

Партии странной, мерцающей руды из Ориона непрерывным потоком везли во дворец. Из неё элларонские кузнецы без остановки ковали накопители энергии. Сотни кристаллов свозились в специальные залы под Храмовым крылом. Отец регулярно требовал нашего присутствия — моего, мамы и Эвелин. Мы наполняли эти кристаллические сосуды ведьмовской силой часами напролёт, до пульсирующей ломоты в висках и дрожи в пальцах. Накопителей становилось только больше, словно отец вознамерился запереть в подвалах всю магию этого континента.

В один из вечеров я спустилась в подземелья, рассчитывая забрать забытый ритуальный нож, и случайно наткнулась на родителей в дальней мастерской. Отец замер возле длинного ряда серебристых контейнеров. Он выглядел физически угасающим: кожа приобрела землисто-серый оттенок, а все движения казались неестественно скованными, словно он преодолевал сопротивление невидимой толщи воды. Напротив него стояла мама, и в её интонациях сквозил неприкрытый гнев, смешанный с паникой.

— Хватит, — резко отрезала она.

— Лапушонок...

— Нет. Хватит, Ноа. Ты почти не спишь. Ты едва стоишь на ногах. Лекари в ужасе.

— Мне нужно ещё немного времени...

— Для чего? — спросила мама, делая к нему шаг. — Для чего всё это?

Укрывшись в густой тени, я видела, как мама подрагивает от крайнего истощения и дикого страха за него. Отец измученно провёл ладонью по лицу, стирая проступившую испарину, и тихо выдавил:

— Пожалуйста.

Грудь сдавило, я перестала дышать. Всего одно короткое слово. Простая человеческая мольба...

Мама замерла как вкопанная, медленно, обречённо закрыла глаза, развернулась и ушла, не проронив больше ни звука.

Через три дня мы спешно покинули Элларон. Официально для двора мама объявила, что мне жизненно необходимо сменить обстановку из-за затянувшейся апатии, и холодный ветер Ориона поможет мне отвлечься от мрачных мыслей. Никто не стал спорить. Даже отец. Особенно отец.

Когда мы недолго прощались с ним во внешнем дворе, по его лицу было видно, как сильно он хочет что-то сказать, но внутренний стопор так и не дал ему решиться. Только коротко кивнул, развернулся и скрылся во дворце, не дожидаясь, пока мы сядем в экипаж. Эвелин отправилась на север вместе с нами, оставив свои лечебницы.

***

Над ледяными шпилями Ригеля кружила плотная, пушистая метель. Крупные белые хлопья медленно опускались между высокими башнями, плавно оседая на серых крышах, каменных мостовых и сверкающих хрустальных украшениях северного города.

Я стояла на просторном балконе предоставленных гостевых покоев и невидящим взглядом всматривалась в бескрайнее небо. Резкий ветер приятно трепал мои волосы, остужая пылающее лицо. Под подошвами сапог тихо скрипел намерзший лёд. Тут и вправду исчезло это непрерывное ожидание очередного горького разочарования. Было только чистое белое море снега до самого горизонта и странное, совсем непривычное чувство лёгкости где-то внутри, словно мне наконец-то позволили сделать один глубокий, полноценный вдох.

Первые недели в Орионе текли странно. Само время в этих широтах будто замерзало и двигалось по какому-то своему, особому руслу: здесь не существовало суеты, вечно шумных торговых площадей или давящей деловитости. Всё вокруг — от монументальных зданий до лиц прохожих — казалось выточенным из векового льда, пронзительного ветра и колоссального терпения.

Сначала я почти не покидала выделенные покои. Мама демонстративно делала вид, что не замечает моего затворничества, а Эвелин часами молча читала старинные фолианты у огромного камина в гостиной и не задавала лишних вопросов.

А затем на моём пороге без предупреждения появился Роберт.

— Ты собираешься провести всю зиму взаперти, Даниэлла? — спросил он, оглядывая комнату.

— Возможно, — ответила я и невольно улыбнулась, разглядывая его. — И я рада тебя видеть.

— Тогда тебе стоит выйти на улицу и посмотреть, как чертовски красиво выглядит твоя апатия на фоне здешних снегов.

После этого случая орионец начал появляться в моих покоях регулярно. Никогда не предупреждал о визите заранее и, что самое главное, я не чувствовала, что он заставляет меня. Роберт показывал мне суровый Орион так, словно бережно знакомил с самой сокровенной частью своей жизни. Мы часами гуляли по ажурным ледяным мостам между сверкающими хрустальными башнями; медленно катались на узких лодках по глубоким городским каналам, над которыми по вечерам поднимался густой туман; поднимались на самые высокие северные смотровые площадки, где ледяной ветер был настолько яростным, что мог запросто сбить человека с ног.

Он с гордостью показывал мне неприступные старые крепости, строгие военные академии и древние ледяные храмы. Попутно Роберт увлечённо рассказывал историю своего гордого народа и постоянно, с явным азартом спорил со мной о геополитике континента. Иногда мне искренне казалось, что сам этот интеллектуальный процесс доставляет ему куда большее удовольствие, чем наши прогулки.

— Вы, южане, слишком слепо верите в абсолютную свободу отдельных людей, — в один из дней заметил он, пока лодка, в которой мы сидели, скользила по воде.

— А вы, северяне, слишком фанатично верите в своё тоталитарное государство, — парировала я.

— Государство, леди Даниэлла, существует именно потому, что отдельные свободные люди регулярно совершают идиотские поступки.

— Например?

— Например, безоглядно влюбляются.

Я не стала отвечать, резко отворачиваясь к воде. А через минуту мы уже снова заговорили о политике.

Однажды днём он без объяснений отвёл меня на закрытую тренировочную площадку королевской гвардии. Там был чистый белый снег, зеркальный лёд и боевое оружие. Мы яростно, до седьмого пота тренировались почти два часа. Из пяти тренировочных поединков на скользких досках я проиграла три, но даже от поражений я получала колоссальное удовольствие. Потому что Роберт по-прежнему дрался со мной как с сильным, опасным бойцом, но теперь чувствовал меня гораздо лучше, и страха я не испытывала. После изматывающей тренировки мы устало разместились на деревянном ограждении арены и пили обжигающий, ароматный ягодный отвар из походных кружек.

— Ты стала ощутимо сильнее, — заметил северянин, стирая пот со лба.

— Ты просто стал двигаться гораздо медленнее, — отозвалась я, пригубив напиток.

— Невозможно.

— Возраст, Роберт. Ничего не поделаешь.

— Мне всего двадцать семь!

— Именно об этом я и говорю. Старость.

Роберт возмущённо, но весело покачал головой.

Самым странным и ценным во всём этом затянувшемся северном отпуске было другое. Роберт никогда не спрашивал меня о Лео. Ни разу. Ни единого слова за все недели. Не задавал деликатных или неудобных вопросов, не намекал на его исчезновение, не пытался хитростью выяснить подробности. Будто этого человека и этой темы для него просто не существовало в природе. И из-за этого в один из вечеров я сама не выдержала напряжения.

Мы тихо сидели на уютной крытой террасе на окраине дворцовой территории. Низкое солнце медленно, нехотя опускалось за острые вершины гор, окрашивая снег в багровые тона. Какое-то время между нами царило полное молчание.

— Почему ты никогда не говоришь со мной о нём? — почти шёпотом спросила я, нарушая покой вечера.

Роберт долго, немигающим взглядом смотрел на далёкий горизонт, словно заранее детально готовил этот сложный ответ.

— Потому что это было бы чертовски нечестно, — ровно произнёс он.

Я нахмурилась, крепче сжимая пальцами шаль на плечах.

— Нечестно по отношению к кому?

— Ко всем нам сразу.

Резкий порыв ветра поднял колючую снежную пыль между гранитными колоннами террасы. Роберт устало опёрся локтем о спинку кресла, не поворачивая головы ко мне.

— Я не знаю всей вашей подковёрной истории. Но я слишком хорошо видел всё, что происходило с тобой. — Он немного грустно усмехнулся. — Очевидные вещи понять несложно.

Я отвела взгляд в сторону темнеющих гор. В груди неприятно и остро кольнуло.

— И что именно кажется тебе таким очевидным?

— То, что ты до безумия любишь его.

Этот ответ прозвучал настолько спокойно, обыденно и веско, что я на секунду опешила и даже не нашла, что ему ответить. Некоторое время мы молча слушали завывание ветра. А затем Роберт тихо продолжил:

— И я не прошу тебя забыть его. Я не идиот.

Эти слова окончательно и полностью обезоружили меня. Я была не готова к тому, что кто-то посторонний увидит мои кровоточащие раны — и не попытается со всей силы надавить на них ради собственной выгоды. Я постоянно искала в тепле Роберта подвох.

— Тогда... чего же ты на самом деле хочешь от меня? — тихо спросила я.

— Хочу, чтобы тебе наконец-то перестало быть так мучительно больно. И больше ничего.

Стало трудно дышать, а к глазам подступили глупые слёзы. Лео по-прежнему безраздельно жил где-то глубоко внутри меня. В каждой моей осознанной мысли, в каждом ночном кошмаре и воспоминании. Это не изменилось ни на йоту. Но здесь, на севере, рядом с Робертом... мне действительно перестало быть больно каждую секунду моей жизни. И это пугало.

***

Хрустальный сад Ригеля на окраине города по праву признавали главным чудом северных земель; побывав внутри, глупо было отрицать очевидное. Под огромным прозрачным куполом из зачарованного стекла раскинулся фантастический лес, рождённый изо льда и света. Тонкие стеклянные ветви причудливо переплетались над нашими головами, преломляя бледное сияние неба. На дне глубоких сугробов застыли диковинные ледяные цветы, напоминающие крупные звёзды. За толстыми хрустальными гранями бесновалась метель, здесь же царил первозданный покой. Прямо над куполом, окрашивая прозрачные кроны, скользило полярное сияние, разливаясь лавандовыми и зелёными полосами.

Магические сполохи выглядели безупречно, вызывая шальное желание обвинить местных мастеров в изощрённом обмане зрения.

— Не смотри так, — Роберт притормозил рядом, скрестив руки на груди.

Я слегка покосилась на него, пряча замёрзшие пальцы в складках плаща.

— Как — так?

— Будто прямо сейчас собираешься подать официальную жалобу на местную архитектуру.

— Она просто подозрительно хороша.

— Мы очень старались.

Горло обжёг тихий смешок; я поправила меховой воротник. Дни совместных прогулок научили нас разговаривать легко, без внутреннего спазма и необходимости ждать удара в спину.

Мы медленно продвигались по вычищенной дорожке. Свежий снег размеренно поскрипывал под подошвами. Роберт шёл молча, заложив руки за спину, и его внезапная замкнутость казалась подозрительной. Обычно он уходил в себя перед какими-то неприятными известиями.

— Мой дядя вчера спрашивал о тебе, — прозвучало буднично.

— В каком именно смысле?

— В самом очевидном.

Мы не замедлили шаг. Орионец упрямо смотрел на ледяные деревья перед собой, избавляя от своего пристального внимания.

— Советники тоже спрашивали, — добавил он.

— Представляю этот допрос.

— Представляешь неправильно. Они были гораздо навязчивее и жестче, чем ты можешь себе вообразить.

Губы тронула горькая усмешка, которая тут же погасла. Разум прекрасно понимал, куда неумолимо клонится этот разговор.

— И что ты им ответил?

— Ничего.

Роберт остановился, вынуждая меня повернуться к нему. Разноцветные сполохи неба дрожали в его глазах.

— Я наотрез отказался обсуждать условия нашей помолвки без твоего личного присутствия и согласия.

Мы замерли посреди стеклянного леса, разделенные лишь легким паром от дыхания.

— Роберт... — тихо начала я.

— Нет, дай мне договорить, пожалуйста. Я прекрасно знаю, что ты до сих пор любишь другого человека...

Сердце болезненно сжалось, в пересохшем горле встал вязкий ком.

— Роберт, я...

— Знаю, — его широкие плечи под меховым воротником приподнялись. — И, возможно, ты всегда будешь любить только его одного.

Я опустила взгляд на запястье, где под тяжелой тканью рукава прятались прохладные металлические веточки сирени. Этот браслет был со мной круглые сутки. Я надевала его каждое утро, словно без этой железки мне нельзя было выходить к людям.

— Тогда... зачем ты вообще говоришь об этом? — шёпот прозвучал беззащитно. Я взглянула на него снизу вверх.

— Потому что я всё равно хотел спросить тебя. — тихо ответил Роберт.

Пальцы под плащом судорожно сжались. Мне до боли стало жаль его. Это всё неправильно...

— Я не могу, — слова давались с трудом, царапая горло. — Не сейчас, Роберт.

Орионец лишь понимающе качнул головой, будто заранее просчитал весь расклад.

— Я знаю.

— Это было бы слишком нечестно и подло по отношению к тебе.

— Вероятно.

— Ты заслуживаешь в своей жизни гораздо большего, чем просто роль фиктивного супруга.

— Звучит довольно ужасно, если формулировать это вслух. — усмехнулся орионец.

— Потому что это и есть ужасно, Роберт.

— Согласен.

Мы снова пошли по хрустящей тропе, петляя между прозрачными стволами. Тишину нарушали только наши шаги. А затем Роберт абсолютно буднично обронил:

— Тогда я просто подожду.

Я едва не поскользнулась на гладких досках, резко вскинув голову.

— Что?

— Я сказал, что подожду столько, сколько потребуется.

— Роберт, ты не должен...

— Не переживай так, — он мягко улыбнулся. — Если однажды твой ответ изменится — ты скажешь мне об этом сама. Ну а если не изменится... значит, просто не изменится. Так тому и быть.

Глядя на его строгий профиль, я осознала, почему рядом с этим человеком последние недели дышалось так легко. Он ничего не требовал. Вообще ничего, даже когда на кону стояла его репутация.

***

Дорога до горного парка заняла несколько часов, аристократы редко добирались до этих диких, суровых уступов. Вокруг высились хвойные леса, а узкие каменистые тропы петляли между отвесными скалами. С высоты открывался вид на ледяные фьорды дворца, под ногами рассыпался чистый снег. Роберт настоял на этой прогулке, намеренно оставив охрану у подножия перевала, чтобы никто не мешал нашему уединению.

— Признайся честно, Роберт, ты просто до смерти устал от этих помпезных придворных обедов, — заметила я, кутаясь в меховой воротник.

— Это наглая, ничем не обоснованная клевета.

— Тогда почему мы уже второй час кряду бродим по этим горам?

— Исключительно потому, что все придворные обеды находятся далеко внизу.

Я закатила глаза, а Роберт лишь усмехнулся, довольный собой. Из-за этого расслабленного состояния опасность проступила слишком внезапно. Воздух вокруг стал вязким и холодным, будто кто-то распахнул невидимую дверь в заброшенный склеп, полный вековой гнили. Кожа на затылке покрылась колючими мурашками. Роберт мгновенно сбросил маску беззаботности: его ладонь железной хваткой вцепилась в рукоять массивного револьвера на поясе.

— Ты почувствовала это?

Я кивнула, но ответить не успела. Из-за скальных обломков ударил оглушительный рёв, от которого заложило уши. Каменная осыпь справа взорвалась градом острых осколков, и на тропу вывалилась целая свора Одержимых. Твари возникли лавиной — серые, сочащиеся скверной, и намертво перекрыли единственный путь к отступлению.

— Назад! — рявкнул орионец, выступая вперёд и закрывая меня корпусом.

Грохот первого выстрела разорвал горное пространство. Роберт стрелял быстро, без промаха, вкладывая в каждый свистящий свинец потоки ледяной магии, отчего пули взрывались внутри Одержимых осколками морозной крошки. Первые три твари свалились, превращаясь в обледенелые куски мертвечины, но остальные навалились плотной массой.

Я судорожно огляделась, но под пальцами оказался лишь рыхлый сугроб и обломок толстой сухой ветви, упавшей с хвойного дерева. Схватив эту нелепую защиту, я выставила её перед собой.

Когда барабан северянина опустел, а монстры подобрались вплотную, он вытащил из ножен на поясе длинный охотничий нож. Роберт дрался яростно, вливая магию в сталь, которая со свистом рассекала воздух, оставляя электрические искры. Однако последний из монстров, самый крупный из них, чьё исковерканное тело напоминало бесформенную груду костей и гниющих мышц, сумел прорвать оборону и когтями с размаху ударил его в бок, швырнув спиной на гранитный выступ, и яркая, горячая кровь брызнула на белый снег.

— Роберт! — крик застрял в пересохшем горле.

Одержимый прыгнул прямо на меня. Паника ледяной иглой прошила сознание, вынуждая действовать вслепую, на одних рефлексах. Тварь нанесла коварный удар лапой сверху вниз; я попыталась выставить перед собой хоть какую-то защиту, но сухая древесина в руках с треском разлетелась в щепки. Сделав судорожный шаг назад, я больно впечаталась лопатками в холодный камень уступа, судорожно оглядываясь по сторонам и тысячу раз проклиная себя за то, что не взяла с собой оружия.

Тварь раскрыла пасть, капающую зловонной слюной, и прямо перед собой я видела её серое, лишённое человеческих черт лицо. Оружие... У меня есть оружие. Глубоко под рёбрами что-то надломилось, и привычный физический мир мгновенно утратил краски. Я ощутила Одержимого изнутри. В самом центре билось мрачное, истерзанное существо — человеческая душа, скрученная в уродливый, кровоточащий узел. Чужая боль с силой захлестнула сознание и полностью перекрыла мой собственный страх перед неминуемой смертью. Мне стало его безумно, до крика жалко. Так быть не должно.

Я протянула руку прямо навстречу летящему чудовищу, мысленно касаясь пальцами его изломанной души. Одержимый застыл в воздухе, замерев в полуметре от моих раскрытых пальцев, и его массивная туша затряслась в судорогах. Чёрные жилы под кожей вспыхнули разрывающей сосуды пульсацией. Где-то на периферии зрения Роберт, приподнимаясь на локте, что-то отчаянно выкрикивал, но до меня доносился лишь вибрирующий гул. Пространство ослепительно вспыхнуло золотистым светом, и монстр с глухим сокрушительным стуком рухнул на колени.

Я загнанно задышала, прижав ладонь к груди и не до конца понимая, что произошло. Я пыталась направить магию, благословить или проклясть, лишь бы опасность миновала, но сейчас ощущала страшную слабость и... дикую, пьянящую свободу. Существо медленно подняло голову.

Его уродливая туша из гниющих мышц, бугров и острых костяных пиков двинулась в мою сторону, заставив меня сильнее вжаться в уступ. Но глаза... эти налитые кровью глаза вдруг очистились, наполнившись глубоким сознанием. Сквозь маску монстра на меня смотрел измождённый, испуганный мужчина лет сорока. Он опустил взгляд на свои страшные, когтистые лапы, словно видел их впервые.

— Боги... — его голос был тихим и хриплым. — Что... что со мной произошло?..

Договорить он не успел. Тело мужчины неестественно дёрнулось. Один раз. Другой. В его глазах вновь вспыхнул ужас, а до моих ушей донёсся страшный треск ломающихся костей.

Мужчина бессильно упал лицом прямо в рыхлый снег, прямо мне под ноги. Без единого звука. Мёртвый.

Словно во сне, я опустилась на колени рядом с ним, ладони крупно дрожали, а в морозном воздухе всё ещё таяли невидимые остатки его тёплой, улетевшей души. Рядом, тяжело прихрамывая и держась за окровавленный бок, появился Роберт. Его лицо застыло в парализующем потрясении, какого я никогда у него не видела. Он переводил взгляд с безжизненного тела на мои пальцы.

— Дани... Что... что ты только что с ним сделала?

Я открыла было рот, но осеклась — у меня не было ответа.