Штормовой ветер с яростным завыванием гулял в сотворённых прибоем проходах прибрежных пещер. В сыром воздухе остро пахло солью, мокрым известняком и гнилью.

— Контакт справа!

Хриплый крик одного из Жнецов мгновенно утонул в оглушительном рёве. Из вязкой темноты дальнего тоннеля вылетела искорёженная, неестественно изломанная фигура Одержимого. За ней показались ещё две, а следом — целая лавина костлявых лап, скрежещущих по скользким камням.

Обычно подобные глубокие логова приходилось зачищать медленно, с предельной осторожностью: выстраивать оборонительный щит, держать строй и продвигаться шаг за шагом, как того требовал строгий устав. Но сегодня вся моя сдержанность закончилась гораздо раньше, чем первая тварь успела преодолеть разделяющее нас расстояние. Под рёбрами глухо, требовательно заскрежетала Пустота.

Я просто поднял левую руку и до упора ослабил внутренние цепи контроля. Выпустил тьму наружу.

Густая чернильная волна с грохотом ударила вперёд, заполняя каменное русло тоннеля. Древние скалы жалобно затрещали, воздух завыл от резкого перепада давления, выбивая кислород из лёгких. Первого Одержимого буквально разорвало пополам встречным потоком энергии. Второго с сухим хрустом швырнуло о гранитную стену, превращая кости в месиво. Третий успел широко открыть беззубую пасть, но так и не издал ни звука — прямо из его груди стремительно выросло длинное, острое антрацитовое копьё. Исковерканное тело безжизненно рухнуло на камни к моим ногам.

Позади меня кто-то судорожно, грязно выругался. Новенький Жнец, совсем малец, лет семнадцати. Кажется, его прислали ко мне пару дней назад. Парень бледнел от страха, и я его понимал — я уже очень давно перестал работать так, как нас годами методично учили. Чистые техники больше не были способны удержать мою тьму.

Из глубин пещеры донёсся новый, куда более массовый рёв. Тварей было много, и подошли они слишком близко. Я спокойно сделал ещё один шаг вперёд, в самую темь.

Тени у моих ног яростно зашевелились, забурлили, а затем начали медленно подниматься в рост. Из Пустоты один за другим соткались высокие человеческие силуэты, закованные в чёрный дым вместо доспехов. Пятеро. Потом десять. Моё личное маленькое войско. Безликие воины синхронно обнажили призрачные клинки и лавиной ринулись вперёд.

Началась безжалостная, методичная бойня. Обычные Жнецы Ордена убивали врагов калеча. Мои тени — просто уничтожали материю. Одержимых с мясом разрывало на части и с размаху прижимало к острому потолку. Через несколько минут узкий коридор уже по колено был завален костями и плотью.

Я шёл сквозь этот ад, не ускоряя шага, но и не останавливаясь ни на секунду.

Когда последний, самый крупный Одержимый внезапно бросился на меня из слепого бокового прохода, я даже не стал доставать свой меч. Пустота сама мгновенно поднялась из-под моих ног густым пламенем. Тяжёлая чёрная ладонь размером с телегу мёртвой хваткой сомкнулась вокруг шеи твари, и раздался короткий, влажный хруст ломающихся костей. И всё закончилось.

Мерный шум штормового прибоя доносился откуда-то из-за толстых стен. Я медленно осмотрел поле боя: живых врагов здесь не осталось, как, впрочем, и всегда.

— Логово полностью очищено, генерал.

Я медленно повернулся на голос. Молодой Жнец — Теодор, кажется, — под моим взглядом инстинктивно осёкся, отступая на полшага назад, а затем неловко, испуганно произнёс:

— Простите... По старой привычке.

Я ничего не ответил ему. Просто развернулся и молча пошёл к выходу из пещеры, наступая сапогами в лужи чёрной крови. Генерал... На моё место уже поставили другого, кто смог бы решать все вопросы. Распоряжения снять с меня титул не было, но... Сейчас я изгой. Странствующий защитник, показывающий континенту силу Ордена.

Снаружи вовсю бушевал шторм: синие волны с остервенением разбивались о прибрежные скалы, рассыпаясь мириадами холодных брызг. Крошечная рыбацкая деревня на отшибе северных провинций Стормхольда встретила наш отряд настороженным молчанием, но стоило кому-то из местных заметить на наших плащах серебряные знаки Союза, как люди начали медленно, несмело выходить из своих покосившихся домов. Старики, бледные женщины, испуганные дети.

Я внезапно замер посреди разбитой улочки. Мой взгляд намертво приковало к толпе местных жителей. Среди них, кутаясь в рваные шерстяные шали, стояли несколько человек, чья внешность заставила кровь застыть в жилах: ослепительно белые, жёсткие волосы и тёплая, золотистая кожа, резко выделявшие их на фоне других. Точная копия меня самого. Моя раса. Моя кровь. Мысли вихрем закружились в голове, складывая воедино старые, мучительные загадки. Мать была обычной рыжей девицей из срединных земель, и я никогда не знал, от кого унаследовал внешность. Ответ лежал прямо здесь, в этих нищих скалах. Мой отец был отсюда?

Староста деревни подошёл ко мне первым, вынуждая силой прервать оцепенение. Он низко, почти до самой земли поклонился, пряча дрожащие руки в рукава поношенного кафтана.

— Благодарим вас за спасение, господин гвардеец.

Никто из моих Жнецов не ответил на это излияние чувств. Мы слишком часто за этот месяц слышали подобные одинаковые слова в разных углах. Они больше не трогали душу.

Староста всё же не выдержал. Когда я прошёл мимо него к коновязи, он проводил меня долгим взглядом и тихо спросил у оставшихся позади:

— Кто это был? Наш спаситель?

Один из моих ребят лишь неопределённо пожал широкими плечами.

— Генерал Лео.

Другой, проверив клинок, невесело, цинично усмехнулся:

— Уже нет. Не генерал.

Староста нахмурился, переводя взгляд на мою сгорбленную фигуру в промокшем плаще.

— Тогда... кто же он?

— Простые люди на трактах теперь зовут его Чёрным Жнецом.

По притихшей деревне моментально пробежал тревожный шёпот. Но мне было абсолютно всё равно, какое имя мне придумает эта спасённая толпа.

***

Спустя два месяца после Стормхольда география моей ссылки окончательно превратилась в размытый путь из чужой крови и бесконечных дорог. Кайрэн встретил наш походный отряд парализующей жарой. Здесь не было и в помине привычных мне зелёных холмов или пронизывающих ветров; вместо них над выжженными трактами круглосуточно дрожал раскалённый, вязкий воздух, скалистые горные перевалы тонули в мареве золотистой дымки, а древние, занесённые песком руины давно исчезнувших царств угрюмо выглядывали из склонов, словно побелевшие кости погибших титанов.

Мы прибыли в город Архад поздно вечером, когда багровое солнце уже скрылось за горами. На центральной площади, несмотря на сумерки, было не пропихнуться, шум стоял невыносимый: торговцы до хрипа спорили из-за пошлин на пряности, погонщики, заведующие козами, грязно ругались у колодцев, а разношёрстные наёмники глушили дешёвое кислое вино прямо на улице.

Желая поскорее укрыться от суеты, я оставил гвардейцев возиться с упряжью у коновязи и первым бесшумно скользнул внутрь приземистой забегаловки. Дерево стен от зноя рассохлось, узкие окна были распахнуты настежь. Я устроился в самом углу, у дальнего края длинной деревянной стойки, где глубокая тень надёжно скрывала лицо под накинутым капюшоном. Местные пьяницы не обратили внимания на тихого одиночку. Именно здесь, в душном полумраке, я воочию услышал собственную, обросшую жуткими подробностями легенду.

— Слышал свежие новости про Чёрного Жнеца? — громко спросил кто-то у дальнего стола.

Вся левая половина таверны мгновенно оживилась.

— Опять ты начинаешь свои сказки?

— Да какие сказки! Люди говорят, он в одиночку, без поддержки, полностью выжег проклятое гнездо под Стормхольдом. А ещё болтают, будто этот псих спит исключительно в железном гробу, а демонов жрёт на завтрак вместо вяленого мяса.

За столом раздался дружный, пьяный смех. Бородатый наёмник в кожаном доспехе отхлебнул из глиняной кружки и шумно вытер усы ладонью.

— Нет, мужики, кроме шуток. Уже третий караван с севера рассказывает про него одно и то же.

— И что именно?

— Что этот сумасшедший всегда появляется на месте прорыва на пару дней раньше армии. Уничтожает всё живое и неживое в радиусе мили, а потом просто исчезает в тумане. Будто его там никогда и не было.

— Байки для пугливых девок.

— Возможно, — бородач пожал плечами. — Но всегда есть дым без огня. Тогда почему Орден никак не опровергает эти слухи? Вдруг этот Жнец слетит с катушек и возьмется за людей?

Ответить на этот вопрос наёмник так и не успел. Обитая железом дверь таверны с глухим стуком распахнулась, впуская внутрь порцию относительной вечерней прохлады. В душное помещение размеренным шагом зашли Жнецы моего конвоя.

Громкие разговоры, смех и звяканье посуды в зале, словно по команде, стихли. Простые люди всегда на подсознательном уровне безошибочно чувствовали приближение Ордена, даже если никогда в своей жизни раньше не видели его живых представителей. От плащей веяло слишком явным запахом скорой смерти и глубоким потусторонним холодом.

Я плавно подвинул по деревянной поверхности стойки мелкую монету, привлекая застывшего трактирщика, и негромко произнёс:

— Воду.

Мужчина, до этого момента вообще не замечавший присутствия одиночки в углу, испуганно замер, опустив взгляд на серебряный знак на моей груди. За моей спиной гвардейцы синхронно повернулись в мою сторону, выстраиваясь полукругом; с сухим шуршанием они один за другим принялись отстёгивать от поясов свои походные фляжки, готовясь наполнить их в дорогу.

— Героям мы можем... — заикнулся было хозяин, потянувшись к пузатому глиняному кувшину.

— Никакого вина, — выдохнул я, вынуждая его поднять на меня глаза. — Только чистую воду.

Пока шинкарь возился с кувшинами, наёмники у стены наблюдали за каждым моим движением. Пустота привычно обострила слух, выхватывая звуки из душного марева зала, и с соседнего стола донёсся шёпот — двое посетителей испуганно склонились друг к другу, не ожидая, что я уловлю их торопливый разговор.

— Эй, приятель... Кто это такой?

— Это... он.

— Да кто — он?

— Чёрный Жнец.

— Этот юнец?

Кто-то нервно усмехнулся в кулак, кто-то поспешно отвернулся к стене, а кто-то, напротив, начал разглядывать меня ещё внимательнее. Словно они все отчаянно пытались понять, почему их грозная ночная легенда выглядит как обычный человек. Если бы они только знали правду... Я сам уже давно не был уверен, что всё ещё являюсь человеком.

***

Через три дня мы наконец выследили гнездо. Оно надёжно скрывалось в глубине извилистого каньона, в древнем подземном храме, вырубленном прямо в гранитных скалах. Когда-то давно, тысячи лет назад, здесь истово поклонялись ныне забытым богам. Теперь же в этих священных залах обосновались демоны — сотни тварей, возможно, гораздо больше. Но мы справились за неполные три часа.

Сначала, по моему приказу, Жнецы обрушили внешние тоннели, запечатывая выходы. А затем я просто выпустил Пустоту на волю. Мои чернильные воины один за другим послушно поднимались прямо из тёмных углов и расщелин, безликие и идеально послушные моей воле. Они двигались по проклятым коридорам храма гораздо быстрее живых людей. Они не знали человеческого страха, не ведали физической боли и не испытывали усталости.

Когда последний демон попытался в панике сбежать через полуразрушенный боковой проход, его прямо в воздухе настигли мои клинки из чистой тьмы. Тварь с глухим стуком рухнула лицом в вековую пыль.

К вечеру от древнего святилища остались только дымящиеся руины. Жнецы неторопливо собирали снаряжение и привычно ставили светящиеся печати Ордена на осквернённые камни.

Я сидел в стороне на обломке поваленной мраморной колонны, неподвижно глядя на собственные ладони. Антрацитовое марево лениво вилось между моих пальцев, неохотно втягиваясь обратно под кожу. Я медленно сжал и разжал кулак, заставляя кровь циркулировать по занемевшим суставам.

Теодор уже несколько раз нерешительно проходил мимо. В итоге парень всё-таки пересилил робость и замер в двух шагах от меня.

— Лео?

— Да?

Парень заметно замялся и, судя по его лицу, изначально собирался спросить меня, возможно, о тактике боя или о отличающейся Пустоте. Но в самый последний момент почему-то передумал.

— Почему вы... почему вы никогда не отдыхаете?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно посреди этих скал, что я на несколько секунд просто замер. Где-то далеко в каньоне сухой ветер уныло шевелил выжженную солнцем траву. Красное солнце медленно и величественно опускалось за острые вершины гор Кайрэна. Обычный походный вечер. Обычный, глупый вопрос молодого солдата. И почему-то он оказался самым болезненным для меня за все эти долгие четыре месяца изгнания.

Я заставил себя отвести глаза от багровой линии горизонта, а потом медленно поднялся на ноги и только тогда ответил ему:

— Потому что, когда ты останавливаешься... ты начинаешь думать.

Молодой Жнец растерянно, непонимающе нахмурился, переваривая мои слова, будто не до конца расслышал их или, наоборот, понял слишком хорошо. Я молча прошёл мимо него к коновязи, оставляя у себя за спиной очередные дымящиеся руины, очередную чистую победу и ещё одно полностью уничтоженное гнездо.

***

Кайрэн с его зноем, бурями и костями древних царств остался далеко на востоке и сменился затяжной, пронизывающей до костей сыростью земель Миридана. Одежда больше не сохла — теперь она насквозь пропиталась холодной дождевой водой. Дождь шёл с самого вечера, превращая разбитые дороги в грязное месиво.

Старый пограничный монастырь, где назначена встреча, давно превратился в безжизненные развалины. Когда-то давно здесь жили монахи, охранявшие и благословлявшие дорогу между государствами. Теперь от некогда величественной обители остались лишь полуразрушенные, поросшие мхом стены, осыпавшиеся арки да одинокая каменная колокольня, чудом пережившая десятки войн. Нейтральная территория. Идеальное, Богом забытое место для разговора, который не должен был услышать ни один шпион Совета.

Я пришёл первым. Оставив Жнецов разбить лагерь внизу у холма, я поднялся к руинам, встал под остатками уцелевшей каменной стены и молча смотрел, как потоки грязной воды стекают по древним плитам. Кожа на плечах ныла от сырости.

Каин появился почти через час. Один. Без доспехов из Пустоты и без знаков отличия Ордена. На нём был самый обычный, промокший тёмный плащ с накинутым на глаза капюшоном. Наставник поднялся по полуразрушенным ступеням и остановился в двух шагах от меня.

— Живой, — глухо произнёс он, не снимая капюшона.

— Пока да.

— Разочаровывающе.

— Взаимно.

Уголок его рта дёрнулся вверх, но эта мимолётная улыбка исчезла с его лица мгновенно, будто её там никогда и не было. И по этому резкому перепаду я сразу понял: хорошие новости на сегодня закончились, так и не начавшись. Лицо Каина выдавало мрачную скованность.

Некоторое время мы сухо, чисто по-солдатски обменивались обычными дежурными сведениями. Я коротко доложил о зачищенных демонических гнёздах; Каин вкратце обрисовал текущую оперативную ситуацию на дальних заставах; мы обсудили новые директивы Ордена по уничтожению Одержимых. Но вся эта гвардейская конкретика была лишь вынужденной, натянутой формальностью. Лишь ширмой, за которой мы оба пытались спрятать главное.

Первым к сути дела, как и всегда, перешёл Каин. Он резко повернулся ко мне, и его глаза хищно блеснули из-под капюшона.

— Ему хуже.

— Насколько всё плохо?

Каин долго смотрел в серую стену дождя за пределами арки, словно внутри себя мучительно подбирал правильные слова.

— Насколько... что мне... мне уже становится по-настоящему страшно.

— Что там происходит?

— Всё сразу, — он устало, с силой провёл широкой ладонью по своему лицу, стирая капли воды. — Его странные приступы участились.

— Какие именно приступы? О чём ты?

— Иногда он просто намертво замолкает прямо посреди важного доклада на Совете. Иногда начинает смотреть куда-то сквозь собеседника, будто тот сделан из стекла. Иногда вообще не слышит, что ему говорят в упор. А несколько раз... несколько раз я лично ловил его на том, что он вслух разговаривает сам с собой.

Я нахмурился, чувствуя, как Пустота внутри тревожно заворочалась.

— Сам с собой? Киллиан?

— Или с кем-то, кого на этом проклятом континенте способен видеть только он один.

Дождь забарабанил по разбитым плитам монастыря ещё сильнее, заглушая звуки внешнего мира.

— Эвелин утверждает, что его душа находится в крайней степени истощения, — продолжил Каин, понизив голос. — Придворные лекари в один голос твердят, что это обычное умственное переутомление от государственных дел. Председатели в Совете делают вид, будто вообще ничего странного не происходит. А я... я думаю, что он скоро станет по-настоящему опасен.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что раньше Киллиан просто возился в старых книгах, — Каин резко повернулся ко мне корпусом. Его лицо выражало пугающую серьёзность. — Он всегда, сколько я его помню, пытался понять грядущее. Обуздать нашего Бога. А теперь... Теперь он сам строит из себя Бога. Кажется, он пытается управлять судьбой всех вокруг себя.

Я, против собственной воли, снова вспомнил тот самый кабинет. Колоссальную энергию, прошивающую его тело. Бесконечные, удушающие варианты будущего.

— Он... он говорил что-нибудь обо мне после моего отъезда?

Каин мрачно нахмурился, уставившись на свои сапоги.

— Нет.

Я почувствовал, как вдоль позвоночника пополз странный холод, не имеющий отношения к дождю.

— Совсем? Ни разу?

— Ни единого раза, Лео.

Теперь нахмурился уже я. Это было тактически неправильно и шло вразрез с любой логикой. Если Киллиан действительно пошёл на такой радикальный шаг, если изгнал меня из столицы на год исключительно ради спасения жизни Даниэллы... Если вся эта мистическая петля вероятностей была настолько важна для него и безопасности... То почему он больше ни разу не поднял эту тему? Почему никак не контролировал мои передвижения в ссылке?

Каин цепко наблюдал за малейшими изменениями на моём лице. И, судя по его суровому вздоху, без труда понял весь ход моих невесёлых мыслей.

— Именно, — веско обронил он.

— Что «именно»?

— Меня этот факт беспокоит сильнее всего во всей этой чертовщине. Если человек принимает настолько радикальное решение в отношении кого-либо, он обычно продолжает неусыпно следить за последствиями своего выбора. Держать руку на пульсе. А Киллиан словно начисто вычеркнул тебя из объективной реальности.

Дождь продолжал неистово шуметь вокруг монастырских развалин, отрезая нас от остальной земли. И мне всё это не нравилось. Категорически не нравилось.

— Ты всё ещё веришь ему? — вопрос Каина прозвучал неожиданно хлёстко.

Перед моими глазами снова, как наяву, возник тот проклятый калейдоскоп. Мёртвая Даниэлла. Десятки её страшных смертей. Снова и снова. И во всех вариациях неизменно повторялось одно и то же клеймо — моё присутствие рядом с ней.

Я медленно прикрыл веки, пытаясь унять дрожь. А потом шумно, до боли в лёгких выдохнул:

— Не знаю. Правда, не знаю.

Наставник ничего не сказал в ответ. Он просто застыл рядом, терпеливо и угрюмо ожидая продолжения.

— Но я... я не могу позволить себе проверить обратное, — тихо закончил я.

Если Киллиан сейчас жестоко ошибается или действительно сошёл с ума от своей власти — я просто впустую теряю целый год своей жизни на этих проклятых трактах. Но если он хотя бы на одну сотую долю процента прав в своих страшных расчётах... То, вернувшись раньше срока, я потеряю Даниэллу. Навсегда. Собственными руками приведу её к могиле. И этой картой я рисковать не имел права.

***

Ночь выдалась по-настоящему холодной. Старый постоялый двор стоял на самом отшибе, зажатый между мрачными лесистыми холмами Асадаля. За бревенчатыми стенами надрывно завывал ветер, где-то внизу, у порога, монотонно и жалобно скрипела ржавая вывеска, а в общем зале давно стихли последние пьяные голоса случайных путников. Я не спал. Изнуряющая бессонница стала моим постоянным спутником в эту бесконечную осень.

На углу щербатого деревянного стола тускло догорала сальная свеча, пуская тонкую струйку сизого дыма. Передо мной лежал идеально чистый, белый лист плотной бумаги. Я очень долго, не шевелясь, всматривался в него, ощущая, как привычно ноет душа. Потом всё-таки протянул руку, взял перо и обмакнул его в чернильницу. Пальцы сводило судорогой от скованности и пронизывающего комнату сквозняка.

В первые месяцы ссылки я действительно пытался бороться, платил тройную цену проходящим мимо посыльным и отправлял в Элларон письмо за письмом. Каждую неделю на новых заставах я всматривался в горизонт, ожидая встречного всадника. Но не получил ни одной строчки в ответ. Даниэлла либо возненавидела меня за трусливый побег, либо просто вычеркнула из памяти того, кто нарушил все обещания. Теперь моё ночное писательство превратилось в сугубо эгоистичный ритуал — способ не сойти с ума, выплёскивая мысли на пергамент, чтобы через минуту лично уничтожить свидетельства собственного бессилия.

Я прижал перо к бумаге, позволяя памяти утянуть себя в прошлое.

«Дани. Сегодня я поймал себя на том, что вспоминаю наше детство. Тот день, когда мы тайком пробрались в закрытый сад и ты умудрилась застрять в колючих кустах дикой розы. Ты тогда так отчаянно пыталась не расплакаться, что я понял, какая невероятная, упрямая сила в тебе скрыта. Если бы ты только знала, как отчаянно мне сейчас не хватает этого твоего упрямства».

Я резко остановился, дыхание перехватило, а в груди заныл тугой узел. Текст на бумаге казался слишком ранящим. Я рваным движением смял лист и бросил его в камин. Жадное пламя очага в мгновение ока поглотило сухую страницу, обратив мои воспоминания в пепел.

Второе письмо получилось значительно длиннее. Пальцы двигались быстрее, словно пытались угнаться за ускользающими, лихорадочными мыслями.

«Сегодня здесь прошёл затяжной дождь. Не знаю почему, но он напомнил мне библиотеку во дворце и тот нелепый спор... Ты сидела в глубоком кресле, поджав ноги под подол платья, и спорила с каким-то древним трактатом по истории так яростно и убедительно, будто его покойный автор мог услышать тебя сквозь три сотни лет. Я до сих пор считаю, что в том споре ты безоговорочно победила».

Я невольно усмехнулся, но эта слабая улыбка исчезла с лица так же стремительно, как и появилась, оставив горький привкус. Зачем я это пишу? Лист со свистом отправился вслед за первым прямо в огонь.

Третье письмо. Пятое. Десятое. В какой-то момент я окончательно потерял им счёт, превращая ночь в бесконечный конвейер изорванного пергамента. Свеча на столе успела прогореть больше чем наполовину, оплывая каплями воска. За окном властвовала кромешная темнота, а я всё писал и писал, не в силах выпустить перо из затёкших пальцев.

«Сегодня видел свежие ведомости из Элларии. Пишут, что урожай в южных провинциях оказался куда лучше ожидаемого. Твоя мать наверняка довольна этим фактом. Прекрасно представляю, как она сейчас заставляет всех переделывать расчёты».

«Мне интересно, носишь ли ты ещё тот серебряный браслет. Марк тогда ворчал, что работа слишком грубая и топорная. Он просто ничего не понимает в настоящих вещах».

«Вчера меня расспрашивали, почему моя Пустота ведёт себя иначе. Я не стал говорить правду. Наверное, потому, Дани, что я сам до смерти не хочу слышать её вслух».

Иногда эти хаотичные черновики занимали целую страницу, иногда — всего несколько коротких строк. Но в каждом из них настойчиво повторялось одно и то же. Я отчаянно, до хрипа в грудной клетке скучал по ней... По её звонкому голосу, по её искреннему смеху, по её неискоренимой привычке спорить со всем этим лицемерным миром... По едва уловимому, сладкому запаху сирени и по её тонким, тёплым рукам, рядом с которыми моя Пустота наконец-то переставала быть бездонной и леденящей.

Но была одна вещь, которую я так и не решился доверить бумаге ни разу. Ни единым, даже самым завуалированным словом. Я ни разу не написал, почему ушёл. Каждый раз, когда рука опасно приближалась к этой запретной теме, я инстинктивно замирал, а мышцы сковывало судорогой. Словно даже эта грубая бумага могла сделать видения Киллиана реальными, превратив подсознательный страх в непреложную истину.

Уже под самое утро, когда небо за окном начало светлеть, я закончил очередное письмо. Оно вышло самым длинным из всех, что я писал за эти месяцы — несколько плотных страниц о моей кочевой жизни, о разбитых дорогах, о тактике уничтожения тварей, о редких воспоминаниях из нашего общего прошлого... О ней самой.

Я внимательно перечитал написанный текст от начала до конца. А затем очень долго смотрел на чистое, пустое место под самой последней строчкой. Туда, где по всем правилам должно было стоять моё имя, подпись или финальное признание. Но я так ничего там и не написал, оставив ровный белый пробел.

Я аккуратно, стараясь не помять углы, сложил плотный лист вчетверо. Поднялся, подошёл к кровати и открыл свою дорожную сумку. Там, в потайном отделении под комплектом запасной формы, уже лежала внушительная, перевязанная кожаным шнурком пачка точно таких же аккуратно сложенных писем. Я давно перестал вести им строгий счёт. Мои пальцы на секунду задержались на верхнем листе, а затем я решительно спрятал новое послание внутрь и затянул шнурок.

Свеча на столе в этот же миг окончательно догорела, моргнула и потухла. Крошечная комната постоялого двора погрузилась в предрассветный полумрак. Я упал на жесткую кровать прямо в одежде и уставился в потолок. Я прекрасно, абсолютно трезво понимал: я никогда, ни при каких обстоятельствах не отправлю эти письма в Элларон. Я не получил ответа и не знаю, что с ними происходит. Но если однажды этот проклятый год изгнания завершится, и я всё-таки смогу вернуться обратно... Она должна будет узнать, что не была забыта мной ни на один день.