Рассвет едва пробивался сквозь узкие решётчатые окна тренировочного зала восточного гарнизона. Воздух пах железом, застарелым потом и сырым гранитом. Казармы на окраине столицы только начинали просыпаться, но здесь уже вовсю гремела сталь.

Удар. Ещё удар. Хлёсткий лязг.

Никаких чернильных нитей, никакой магии Пустоты. Только учебный клинок в руке и чистая, изнуряющая физическая сила. Моим противником был Гэвин — один из самых выносливых Жнецов моего авангарда, массивный, как скала, привыкший выдерживать напор Одержимых. Но сейчас даже он едва успевал выставлять блоки, со свистом выдыхая сквозь зубы.

— Генерал... полегче! — прохрипел Гэвин, едва уклонившись от рубящего замаха, который снёс бы голову обычному человеку.

Я не ответил. Я ничего не слышал. В ушах стоял оглушительный, набатный стук собственного пульса, а перед глазами с пугающей, болезненной чёткостью крутился один и тот же морок.

Холодная мраморная стена коридора. Её тонкие пальцы, впечатанные в камень. Горькие, злые слёзы в больших глазах... и этот поцелуй. Яростный, отчаянный, со вкусом вина и металлической примесью крови на губах.

Стиснув зубы до скрежета, я снова бросился в атаку. Мне нужно было выжечь это из памяти. Стереть, уничтожить. Физическая боль была единственным доступным мне лекарством от этого безумия.

Лязг!

Мой меч с такой силой врезался в гарду Гэвина, что парень не удержался на ногах и отлетел на пару ярдов, жёстко рухнув на каменные плиты. Тренировочное оружие выскользнуло из его онемевших пальцев и с грохотом покатилось по полу.

— Всё, я пас, — Гэвин поднял руки, тяжело дыша и сплёвывая багровую струйку из разбитой губы. — Ты сегодня дерёшься так, словно хочешь убить либо меня, либо себя. Скорее второе.

Я остался стоять посреди зала, не опуская клинка, наедине со своим наваждением. По лицу градом катился пот, смешиваясь со свежей кровью из рассечённой брови — Гэвин всё-таки достал меня в самом начале. Рубашка промокла насквозь и липла к телу, а мышцы горели от дикого напряжения.

Но Тишина не приходила.

Под рёбрами выла и металась раненая Пустота. Ей было мало тренировки. Ей было мало этой короткой боли. Она требовала вернуть золото той растревоженной ведьмовской ауры. А на моих губах, несмотря на привкус соли и железа, всё ещё отчётливо, невыносимо горел сладкий, сводящий с ума вкус Даниэллы.

Я со злостью вогнал тяжёлое железо в деревянную стойку и обессиленно опустился на колени, роняя голову на грудь. Я проиграл эту битву с собственной памятью.

Шаги за моей спиной раздались беззвучно. Едва уловимый шорох шёлка и знакомое, родное тепло, от которого сумеречная суть послушно затихла.

Мать.

Она молча опустилась на пол рядом со мной и тихо поставила небольшую кожаную аптечную сумку. На её плечах был простой походный плащ, а бледное лицо в серых лучах рассвета казалось болезненным.

Достав из сумки чистый бинт и флакон с резко пахнущей настойкой трав, мама мягко, но уверенно коснулась пальцами моего подбородка, заставляя поднять голову. Я невольно взглянул на дверь и, убедившись, что та заперта, безвольно отдался в её руки. Прохладная ткань, смоченная в растворе, прижалась к рассечённой брови, обжигая резкой, отрезвляющей болью.

Мы молчали. В полумраке зала было слышно только её размеренное дыхание и далёкие звуки просыпающихся казарм. Она аккуратно стирала кровь и пот с моего лица.

Закончив, мать перевела взгляд ниже. Её тонкие пальцы бережно перехватили мои запястья, и она принялась накладывать тугую повязку на разбитые костяшки.

— Жнец и Ведьма — это костёр, который сожжёт лес, — тихо, практически невесомо произнесла она, не отрывая взгляда от белой ткани.

Я замер, всматриваясь в её абсолютно спокойный, отрешённый профиль.

Боже, надеюсь, она ничего не видела... Но её визит говорил об обратном.

— Этот лес давно сгнил, — глухо ответил я, искривив рот в блёклой ухмылке. — Ему полезно сгореть.

— Не думаю, что это так, — она завязала аккуратный узел на моей ладони и наконец подняла на меня свои бездонные серые глаза.

— Я не знаю, как подступиться к ней, — глухо признался я, уставившись на белизну свежей повязки. — Совершенно не знаю, что делать дальше.

— Генерал — и растерян? — в её негромком голосе скользнула едва уловимая, мягкая усмешка.

— Киллиан запретил мне приближаться к ней, — я сжал свободную руку в кулак, чувствуя, как внутри недовольно заворочалась Пустота. — Требовал держать дистанцию.

Мама на секунду замерла. Её ладонь на моём запястье едва заметно дрогнула.

— Киллиан? — она приподняла бровь с искренним недоумением. — Вот как.

— Дело не только в нём, — я покачал головой, горько усмехнувшись. — Даниэлла... Она сама сказала мне больше никогда её не трогать. Прогнала меня.

Усмешка на бледном лице матери стала чуть заметнее.

— Похоже, каинского воспитания тебе всё-таки не хватило.

— Мне сейчас не до шуток.

— А я и не шучу, — она настойчиво коснулась ладонью моей щеки, заставляя меня поднять глаза. — Каин научил тебя ломать хребты Одержимым и беспрекословно выполнять приказы Ордена. Но он оказался абсолютно беспомощен перед девичьим сердцем.

— Она в бешенстве, — выдавил я, чувствуя, как плечи снова тяжелеют от бессилия.

— Даниэлла просто напугана, — тихо возразила мама, убирая руку. — Собственными эмоциями напугана не меньше твоего. Ей нужно время.

— Время не отменит запрет.

— Это глупости, — она качнула головой. — Позволь этой буре улечься. А потом — просто ухаживай.

— Ухаживать?

— Именно. Неужто не насмотрелся на придворных пижонов?

— Она видеть меня не хочет, — глупо повторил я.

— Было бы всё равно — она бы не злилась так сильно, — её взгляд стал пронзительным, заглядывающим в самую душу. — Помни одну вещь.

Она на секунду замолчала, словно вкладывая в следующие слова всю свою ведьмовскую силу:

— Искренние, глубокие чувства — это самое дорогое, чистое и настоящее, что есть в мире.

Мама медленно поднялась, собирая склянки обратно в сумку, и плавно растворилась в сером тумане у выхода. А я остался сидеть на холодном полу в одиночестве, глядя на свои белоснежные бинты, сквозь которые уже проступали бурые пятна.