21

— Тебя же ранило! — смотрят на меня расширившиеся голубые глазищи.

— Фигня. Рука движется, значит, мышцы не повредило, только шкуру рассекло. Ты-то сама как? Ничего, кроме коленки и ссадин на руках, не болит?

— Вроде бы нет. Но тебе всё равно к врачу надо.

И слава богу, что не болит. А то вон, в пакете две очень уж характерные дырки от поражающих элементов.

— Нежелательно мне в больницу попадаться.

— В розыске, что ли?

— Нет. Документы с собой не взял, а там ведь непременно начнутся разбираться, кто такой, что видел. Не я ли, беспаспортный, эти беспилотники на цель навёл? Могут и задержать на трое суток до выяснения личности. А мне это надо?

При помощи генерала, конечно, я быстро проблему решу, да только нужно ли мне «светиться» в полиции?

— Тогда пойдём ко мне, я вон в том доме живу. Я сама тебя перевяжу: ты же, похоже, меня спас. Да и дочка у меня там одна.

Молодец, быстро от шока оправилась.

Мужских вещей в однокомнатной квартире не видно. Мать-одиночка? Похоже. И примерно полугодовалая девочка спит в разложенной коляске.

Пока Марина возилась с моей раной (нашлись у неё и перекись, и йод, и стерильные тампоны с бинтом), её начал бить «отходняк».

Еле смогла дрожащими руками набрать код разблокировки смартфона, который я попросил, чтобы предупредить генерала о случившемся. Яков Фёдорович на звонок с незнакомого номера не ответил, пришлось отправлять эсэмэску: «Карасёв. Перезвоните. Срочно».

Сработало.

— Что у тебя, Миша, — почти сразу после этого послышалось в трубке.

Объяснил.

— У тебя точно никаких серьёзных повреждений? — матюгнувшись, поинтересовался куратор.

— Точно. Добрая душа уже перевязку наложила. Не очень глубокая царапина.

— Да откуда только взялись эти чёртовы беспилотники? — потекли слёзы из глаз Маинки.

— Как откуда? Небось, «наши зарубежные партнёры» новую партию с увеличенным радиусом действия «небратьям» поставили.

— Да будь они все прокляты! Я же с Леночкой собиралась в магазин идти, не взяла её только потому, что она уснула, пока я, собираясь, завозилась. А если бы взяла?

Не берусь прогнозировать, что было бы в этом случае. Просто пытаюсь успокоиться уже вовсю рыдающую женщину. С этим что-то надо делать!

— У тебя какой-нибудь крепкий алкоголь есть?

— Немного водки для компрессов оставалось. В холодильнике.

Почти полбутылки. Вылил половину в стакан.

— Пей.

Зубы стучат по стеклу, и на запах девушка не реагирует. А я просто опрокидываю её в рот содержимое, и она машинально его проглатывает.

Дыхание от неожиданности перехватывает, а зарёванные глаза вылезают из орбит.

— Что это?

— Водка. Пей ещё, тебе надо успокоиться.

Кашляет, хлюпает носом, скулит, но сдерживается от рёва во весь голос, чтобы не разбудить дочурку.

Присаживаюсь рядом на разложенный диван-кровать (судя по расстеленной с краю пелёнке, ночью ребёнок спит рядом с мамой), обнимаю Марину и начинаю гладить по волосам.

— Всё, всё! Успокойся. Ничего же с Леночкой не случилось и уже не случится. Всё будет хорошо.

По голой груди горячими струйками текут слёзы, а лоб, прижатый к плечу, дёргается от сдерживаемых рыданий. Да когда же, блин, подействует эта водка и прекратится истерика⁈ Надоело ждать, придётся переходить к радикальным, но стопроцентно надёжным мерам.

Марина не сразу «въехала», что её, лежащую на диване, раздевают, вяло отбиваться начала, только когда я стал стягивать трусики. Но немедленно прекратила, когда мой язык принялся скользить по её плоти. А после того, как прерывистое дыхание сменилось протяжными стонами и содроганием тела, уже не возражала и против того, чтобы я тоже получил свою долю удовольствия.

— Спасибо, — прошептала она, устраиваясь на моём плече, когда всё закончилось. — Я не знаю, сколько бы ещё без этого прорыдала. Тебе хоть самому не больно было во время… этой физзарядки?

— Пустяки. Готов повторить, если требуется.

— Смерти моей хочешь? — пьяно хихикает девушка.

Похоже, действие водки достигло своего пика. Но дело сделано, истерика закончилась. А минут через двадцать и слова о «смерти через динь-динь» забылись. По крайней мере, Маринка так азартно приступила к «игре в коня и наездника», что под конец вскриками разбудила дочурку. И, отдышавшись, принялась, как была, голышом, счастливо сюсюкаться с ней.

Отпустила она меня далеко не сразу. Сначала, как могла, застирала от крови мои вещи и заштопала дыру на футболке. Ну, и накормила тем, что нашлось. Включая колбасу, пробитую поражающим элементом кассетного боеприпаса: «небратья», суки, специально рассчитывали одним из БПЛА нанести удар по скоплению людей. Вообще сначала отпускать не хотела («мне с тобой спокойнее»). По крайней мере, до утра. Да только мне пришлось рассказать, что не одна она обо мне беспокоится.

— Ну, завтра-то хоть придёшь?

— Постараюсь.

— Очень постарайся, ладно. Мне никогда и ни с кем не было так хорошо, как с тобой.

Нормальное явление: у многих женщин способность к оргазму проявляется только после родов. А если учесть, что, по словам Маринки, после рождения Леночки у неё мужчин не было, то охотно ей верю.

— И ещё я хочу тебя с мамой познакомить.

— А вот этого не надо делать. Боюсь, что она очень не одобрит наши отношения?

— Это почему?

— Да потому, что мне ещё всего шестнадцать лет.

— Не верю!!!

— Тем не менее, так оно и есть. Так что, давай без знакомства с мамой.

Игорь, по указанию генерала ждавший меня в квартире, конечно, побухтел по поводу моей задержки. И, сделав заново перевязку, передал распоряжение Якова Фёдоровича написать отчёт и об увиденном во время налёта беспилотников. Так что стучать по клавиатуре мне пришлось очень долго. Благо, утром мне торопиться было некуда, сумел отоспаться и за поездку в Москву, и за вчерашние приключения. В общем, продрых до полудня, и лишь после того, как привёл себя в порядок, набрал номер Марины: мы ведь в ответе не только за тех, кого приручили, но и за тех, кому жизнь спасли.

В отличие от генерала, она на звонки с незнакомых номеров отвечает. Так что о времени моего визита договорились без проблем. Но на этот раз я заявился «чин чинарём»: с букетом цветов, вином и закуской. Правда, закупался не в том магазине, возле которого вчера погибли люди. Пусть там за прошедшие сутки и убрали повреждённые машины, смели битые стёкла и замыли кровь, но всё равно было неприятно туда идти. Марина, кстати, тоже призналась, что ей страшно появляться там, где она чуть не погибла.

Оказывается, она всё-таки сплавила Леночку матери на сутки. Откровенно признавшись, что собирается провести ночь с мужчиной, который её спас во время вчерашнего террористического удара. Так что мать пообещала не беспокоить нас звонками. И не беспокоила.

Узнав, что всё между нами этой ночью и закончится, девушка, конечно, расплакалась.

— Далеко уезжаешь?

Если судить по расстоянию, то не очень. А если по времени…

— Если снова появишься в городе, то приходи. Я буду ждать.

Может быть, и буду приходить. Не всё от меня зависит. Но не часто, чтобы окончательное расставание Марины со мной не стало мучительным. У нас ведь ничего, кроме секса, общего быть не может. Это уже не мой мир, ей туда, где я теперь обитаю, не попасть никак.

Маслица в огонь подлил снова приехавший Яков Фёдорович, поглядевший на мою физиономию с чёрными кругами вокруг глаз.

— Красавчик! Дорвался до бесплатного…

Не столько я, сколько Маринка, решившая выжать максимум из ночи перед расставанием. И так выжимала, что утром морщилась, провожая меня.

— В общем, парень, давай-ка ты начнёшь постепенно перемещать свои запасы в семьдесят девятый год. Аккуратно, без спешки, но приступай.

— Что-то случилось?

— Пока ещё нет, но лучше будет подстраховаться, чтобы не пришлось пороть горячку. Постарайся найти место, чтобы туда никто из посторонних заглянуть не мог. Рано тебе ещё «палиться».

22

Рано, не рано, а пришлось. Точнее, случилось. Причём, по моей же собственной глупости. Я настолько обрадовался тому, что приволок в прошлое ноутбук, что просидел над ним чуть ли не до утра. И, самым классическим образом, заснул мордой на столе рядом с ним. А проснулся от того, что папа потрепал меня по плечу: оказывается, он не стал дожидаться середины дня, а приехал за мной и привезённым мной из Москвы с утра.

— Что это?

Хлопаю глазами, пытаясь сообразить, где я нахожусь. Так, кажется, сообразил. И тут же осознал глубину провала.

— Пап, лучше тебе этого не знать.

— Это ещё почему? Что ты от меня скрываешь?

Заставка на рабочем столе ноутбука — закат на озере Аушкуль. Настоящее буйство разных оттенков золотого, красного и багряного цветов. Такое качество изображения сейчас недостижимо не только у цветного телевизора, но и у фотографий такого размера, отпечатанных с обычной плёнки. Палево — просто голимое!

— Ты спрашиваешь, что это такое? — вздыхаю я. — Это то, чего в наше время не может быть. И появится только лет через сорок. Садись, пап. Или нет, поставь, пожалуйста, сначала чайник на плитку, а потом садись: разговор непростой будет. И, пожалуйста, не смотри на меня, будто я свихнулся. Не свихнулся.

— Тогда откуда это, если, как ты говоришь, его не может быть?

— Принёс сегодня ночью из две тысячи двадцать… Да не столь важно, какого конкретно года. Как и шипованные шины для нашей машины, которые я оставил в сенях и прикрыл дерюжкой. Выйди, посмотри! Заодно и на год их изготовления глянь Только чайник, ради бога, всё-таки поставь: мне проснуться надо.

Бррр! Кофе, только кофе! Причём, лошадиную дозу, чтобы мозги поскорее заработали.

— В общем, мы с тобой сегодня никуда не поедем, пока колёса не переставим. Ещё не хватало с дороги улететь на нешипованной резине. Я специально брал сразу на дисках, чтобы не маяться с перебортовкой.

У отца — даже не когнитивный диссонанс, а полнейшее ох*ение.

— Всё ещё не веришь? Тогда посмотри на клейме дату выпуска усилителя, который я «купил неисправным, под ремонт».

— Ноль четыре восемьдесят пять…

— А какой сейчас год? Теперь смотри сюда, на экран.

Пока он выглядывал в сени и возился с чайником, я открыл папку со сканами моих документов. А теперь щёлкнул мышкой по иконке со страничкой из паспорта.

— Читай. Все данные читай.

— Это… ты?

— Это я, но через… э-э-э… двадцать четыре года.

— А почему поверх лица двуглавый орёл?

— А вот об этом не спрашивай. Вообще не спрашивай! За знание этого не просто посадить могут, но и вообще прикопать так, что никто и никогда не найдёт. Обо всём, что угодно, спрашивай, но только не о политике!

— Так значит, тебя всё-таки подменили?

— Не совсем. Моё сознание старика из далёкого-далёкого будущего переместили в моё же собственное тело четырнадцатилетнего пацана. В те несколько минут, пока я лежал без сознания после попадания пули в голову. Отсюда и мои провалы памяти: просто невозможно помнить абсолютно всё, случившееся с тобой за почти семьдесят лет. Как я в той жизни был именно вашим с мамой сыном, так и в этой остался. И телом, и разумом.

— Но как такое вообще возможно?

— Я даже не спрашиваю, слышал ли ты про Герберта Уэллса. Да, машина времени возможна. Не такая, как описана у него, совсем не так действующая, но возможна. Просто посмотри на эту переносную ЭВМ, которая намного мощнее тех, которые сейчас занимают несколько машинных залов: её, как я уже сказал, я принёс сегодня оттуда, из далёкого будущего. Да и вообще много чего принёс. Например, магнитофон, часть магнитофонных плёнок, огромное количество записей более поздних лет, многие радиодетали, которые ещё не выпускаются промышленностью. Я почти год готовился к тому, чтобы заново начать жизнь.

Оставив папу переваривать услышанное, я пошёл наливать из закипевшего чайника. Ему чай, мне кофе. Артефактный, кстати.

— Так ты и о нашем будущем всё знаешь? — прервал отец затянувшееся молчание.

— Уже нет.

— В каком смысле?

— Я уже достаточно многое изменил, чтобы оно стало непредсказуемым. Например, в том… временнОм потоке ты погиб в апреле 1983 года. Но в этой моей жизни ты уже не окажешься в том месте в то же время.

— Ты уверен?

— Ну, не станешь же ты бросать новый, хороший собственный дом со всеми удобствами ради того, чтобы переехать в «казённую» квартиру в неблагоустроенном доме! — усмехнулся я.

— Так вот, значит, из-за чего ты нам мозги компостировал с этим домишком! — обвёл он руками комнатку.

— Ага. А ещё — переписывал выигрышные номера «Спортлото» на десяток лет вперёд. Обыкновенное мошенничество, и никакой ловкости рук.

— А мать?

— Всю жизнь прожила одна. И ещё была жива, когда умер я.

— Умер?

— В момент переноса сознания. Впрочем, и без этого мне оставалось жить не больше месяца. Но, повторяю, как всё будет теперь, я уже не знаю. Я уже очень многое поменял. В том числе, и во время этой моей поездки в Москву. И ради чего я туда ездил, тоже не спрашивай. И пожалуйста, пап, держи язык за зубами. Крепко держи! Даже маме ничего не рассказывай. Это всё действительно очень опасно для неё, для тебя, для меня. А ещё — не обижайся, если я тебе что-то буду подсказывать: я всё-таки по мозгам в полтора раза старше тебя. К тому же, жизнь прожил очень насыщенную и непростую, добился в ней такого, что никому из наших с тобой общих знакомы и не снилось.

Отец заметил, как я поморщился, неудачно пошевелившись.

— Чего кривишься?

Я задрал футболку, оголяя повязку.

— Осколочное ранение оболочкой кассетного боеприпаса. Пустяк, просто кожу рассекло.

— Какого боеприпаса?

— Кассетного. При взрыве разбрасывающего мелкие бомбочки, которые, в свою очередь, сами разбрасывают мелкие поражающие элементы, чтобы накрыть как можно большую площадь. Маме скажем, что о торчащий гвоздь распорол.

— Так ТАМ война, что ли?

— Об этом тоже не спрашивай.

Когда меняли колёса, я тоже ткнул пальцем в дату выпуска. Резину, я, конечно, подбирал не иностранную, а отечественную, марки «Кама», но вот дату выпуска изменить никак не мог. Впрочем, и многое другое, включая шипы, но в этом можно сослаться на новую модель, только-только вставшую на конвейер. Мол, заботливый сынок не поленился такую тяжесть аж из МОСКВЫ!!! приволочь. А вот с датой пришлось напомнить:

— Не забудь, при случае, в этом месте напильником поработать.

Похоже, папа собирался явиться на работу с опозданием на пару часов, но из-за моих откровений и возни с перестановкой колёс придётся ему появиться на заводе только с обеда. В общем-то, ничего страшного. Пару раз задержится и отработает. Если уже не накопил «отгульных» часов.

Как только свернули с шоссе, я попросил отца остановиться у Тёплого ключика, не замерзающего даже в самые лютые морозы родничка с вкуснейшей водой.

— Воды хочешь набрать? Так ведь не во что.

— Нет. Тебя заменить. Давай, лучше я машину поведу, а то я, похоже, так тебя вышиб своими рассказами, что ты совсем не о дороге думаешь. Хотя оно, конечно, правильно о ней не думать, а ехать полностью на рефлексах, но не с твоим водительским опытом.

— А ты-то сможешь? Сам же говоришь, что дорога сейчас опасная.

— Пап, я тридцать лет отрулил, расстояние, как до Луны и обратно, за рулём проехал. Зря, что ли, дед сказал, что меня учить вождению — только портить. Давай меняться!

Вёл я, несмотря на «шиповки», довольно аккуратно. Хотя через несколько километров осмелел и даже показал отцу, как следует бороться с заносами, предварительно разъяснив, что именно я собираюсь делать.

— Ни зимняя резина, ни шипы — не панацея. Да, они облегчают управление машиной на скользкой дороге, но всё равно не держат её также, как на асфальте. Особенно — если в повороте «поддаёшь газу». В поворот следует входить, сбросив газ. Или, если так уж получилось, что давишь на «гашетку», немедленно отпустить её и вывернуть руль в сторону заноса. Аккуратно, не делая резких движений рулём, просто поправляя траекторию. И никогда при этом не давить педаль тормоза: заблокированные тормозами колёса скользят лучше, чем вращающиеся. И вообще по скользкой дороге нужно стараться ехать по принципу «тормоза придумали трУсы».

— Это как?

— Стараться тормозить не педалью, а двигателем, — сбросил я газ, чтобы показать, как замедляется при этом машина. — И ехать «внатяг», на малых оборотах мотора.

В общем, до Зелёной Рощи доехали куда спокойнее, чем если бы за рулём был папа. А для Раи, которая впустую сбегает на Миасскую улицу, у меня тоже есть отмазка: ну, не ожидал я, что отец приедет за мной не в конце дня, а с самого утра.