— Это не очень-то справедливо с твоей стороны, Селихов, — ехидно проговорил Стоун, когда я снял его кляп. — Надира ты сунул в тёплый сарай. А меня куда?

Взглядом он указал на небольшой хлев, стоящий чуть поодаль.

— А меня под этот дурацкий навес. А тут ночью, между прочим, было холодновато.

Сидя на корточках, я устроился прямо на земляной пол навеса. Навес был низенький, с ветхой соломенной крышей. И по всей видимости, лекарь его совершенно никак не использовал в хозяйстве. Судя по тому, что он был обнесён низким заборчиком, здесь держали когда-то мелкую скотину. Однако ни козьи, ни овечьи копыта много лет не топтали земляной пол под старой крышей.

— Да? Холодно? — Я изобразил удивление. — Странно.

Стоун недоверчиво нахмурился. Потом повёл явно затёкшими плечами.

— Я просил Фокса перевести тебя в дом на ночь, — улыбнулся я. — Он, видимо, забыл.

— Ха-ха… Очень смешно, — поморщился Стоун. — Давай уже к делу. Раз ко мне соизволил подойти сам прапорщик Селихов, значит, дело важное. Не так ли?

— Ну, к делу так к делу, — проговорил я, утирая лоб. — Нужны твои услуги, Стоун.

Стоун хмыкнул.

— Да? Это какие же?

— Будешь переводчиком. Думаю, ты уже слышал о нашем маленьком конфликте с местными.

— О том, как твой брат избил афганского мальчика? Да-да, бойцы что-то такое говорили. И в чём суть?

— Так ты согласен? — кивнул я вопросительно.

Стоун вздохнул.

— Как интересно. Я уж думал, о старине Билли никто уже и не вспомнит. И до самого возвращения в лоно Советского государства мне придётся ходить с закрытым ртом и связанными руками. А я ведь…

— Взамен я тебя освобожу, — перебил его я. — Сможешь передвигаться свободно. И даже рот велю кляпом не затыкать.

— Как великодушно, — помолчав немного, проговорил Стоун.

Я заметил, что он смотрит не на меня, а куда-то над моим плечом. Обернулся. Увидел, как Харрис сидит на пне рядом с болтающими о чём-то Фоксом и Садыковым и мирно грызёт лепёшку, запивая её водой из мятой алюминиевой кружки.

— А ведь он мог убить тебя ночью, — сказал я не оборачиваясь. — Охраны рядом с тобой не было.

— Надо думать, намеренно, — поморщился Стоун.

— Ты думаешь, я бы позволил ему мстить? — Я обернулся и взглянул на Стоуна. — Думаешь, разрешил бы убить главного свидетеля по «Пересмешнику»?

Стоун пожал плечами.

— Харрис оказался поумнее тебя, — закончил я.

— Скорее… — Стоун сделал вид, что задумался. — Он не настолько амбициозен. — Потом американец вздохнул. — Не из наших. Не из атлантов. Не умеет брать судьбу в свои руки, и только и делает, что плывёт по течению…

— Давай без дурацких разглагольствований о сказочках, написанных советскими эмигрантами-интеллигентами, — поморщился я.

Стоун хмыкнул.

— И всё же ты действительно образованней, чем кажешься. В других обстоятельствах нам бы нашлось о чём…

— Ты согласен или нет?

Теперь Стоун, кажется, действительно задумался.

— А почему я? Почему не Надир или этот трясущийся, как лысая собачка, травник. Как там его?

Я не ответил сразу.

Для переговоров мне нужна незаинтересованная в их исходе сторона. Абдул-Хаким тоже будет участвовать. Но переводить я ему не дам. Не доверяю. А Надир… неизвестно, как поведёт себя отшельник, если снова увидит лекаря. Оставался только Стоун. А цээрушник, при всех его минусах, человек деловой. С ним всегда можно договориться.

— Тебе ли не всё равно? Ты поработаешь переводчиком, взамен получишь свободу. Что ещё тебе надо?

— Интересно, — Стоун улыбнулся. — Я понимаю, почему ты не доверяешь этому полусумасшедшему дружку лесных зверей. А что с лекарем? Неужто ты проникся слезливой историей Надира и воспылал неприязнью к лекарю? На тебя это не похоже.

— Лекарь знает больше, чем говорит, — уклончиво ответил я.

— Ах… Вот, значит, как, — Стоун поджал губы. Несколько секунд помолчал, обдумывая моё предложение. — Интересно-интересно… Ну хорошо.

Я кивнул и начал уже вставать.

— Но у меня есть ещё два условия, — поторопился проговорить Стоун.

Я выдохнул. Устроился обратно на место.

— Ты же понимаешь, что в крайнем случае я попрошу Надира. Если придётся.

— Понимаю, — быстро кивнул Стоун. — Потому условия пустяковые. Это… Скажем так, даже не условия… Просто пожелания. Bonuses, если угодно. Извини, не знаю, как это по-русски… Ты ведь, наверное, не знаешь, что такое…

— Я слушаю, — сказал я.

Стоун нахмурился. Вздохнул.

— Первое — я хочу постричься и побрить бороду. Эта чёртова шевелюра чешется так, что докучает сильней, чем заноза в заднице.

— Принимается, — кивнул я. — Я спрошу у Абдул-Хакима. У него должны быть бритвенные принадлежности. Что ещё?

— Верни мне оружие, Селихов, — Стоун помрачнел. — Мне не хотелось бы получить из-за угла…

— Нет, — покачал я головой.

— Это в твоих же интересах. Я…

— Я сказал, нет.

Стоун стал чернее тучи.

— Ну что ж… В таком случае извини. Я…

— Ну, на нет и суда нет, — я принялся подниматься. — Пойду к Надиру тогда. Бывай, Стоун.

Я встал и пригнул голову под невысокой крышей. Хотел было уже уйти, но Стоун, как я и ожидал, окликнул меня.

— Ладно, стой. Я согласен.

Я замер. Обернулся.

— Ну попытаться стоило, да? — дурашливо улыбнулся Стоун, пожав плечами.

Мечеть стояла в центре кишлака — небольшое глинобитное здание с невысоким минаретом.

Мы вошли через главный вход, пригнув головы. Внутри было тихо и прохладно. Молитвенный зал пустовал в этот час — только пылинки плясали в лучах света, пробивавшихся сквозь узкие окна.

Мулла провёл нас в комнату позади зала. Она была маленькая, с низким потолком, и свет здесь был скудный — одно крохотное окошко под самым потолком пропускало лишь узкую полосу солнца.

Пол застелен старыми коврами с выцветшим геометрическим орнаментом. Вдоль стен лежали плоские подушки для сидения. В углу стояла деревянная подставка с Кораном. Пахло сухой глиной, старым деревом и ещё чем-то — не то ладаном, не то сушёными травами.

Мулла опустился на ковёр у дальней стены, лицом к двери. Это был сухой, сгорбленный старик с жидкой седой бородой и глубокими морщинами, рассекавшими его лицо, как трещины старую глину. Глаза у него были тёмные, спокойные, и смотрели они не враждебно, но внимательно. Перед собой он положил старый посох, сделанный из тонкого сучка орешника.

Рядом с муллой, чуть позади, сидел старейшина Гуль Мохаммад. Это был грузный пожилой мужчина с окладистой бородой, крашенной хной. Борода эта, длинная и рыжеватая на концах, резко контрастировала с седыми корнями волос и придавала ему вид человека, который следит за собой даже в бедности.

Одет он был в тёмно-синий чапан — простой, но чистый, без заплаток. В руках он держал молитвенные чётки из тёмного дерева. Пальцы его, узловатые и сухие, неторопливо перебирали бусины — не то от нервов, не то по многолетней привычке.

Справа от муллы устроился Хаджи Абдулла — отец того мальчика, которого ударил Саша. Он был крепок, коренаст, с широкими плечами и большими, натруженными руками. Борода его, чёрная, с проседью, была густой и жёсткой, как проволока. На лице застыло выражение угрюмой, сосредоточенной злости. Он не сводил с меня глаз и явно ждал только повода, чтобы снова начать кричать.

Рядом с ним сидели ещё двое.

Тот, что постарше, — почти старик, сутулый, с редкой седой бородой и узкими жилистыми руками — выглядел так, будто его привели сюда против воли. Он не смотрел на меня. Взгляд его был устремлён в пол, и только пальцы правой нервно поглаживали тонкую, как старый пергамент, кожу на кисти левой руки.

Второй, помоложе, был высок и жилист, с резкими чертами лица и воспалёнными глазами. Руки у него были большие, в шрамах — не то от работы с железом, не то от старого ранения. Он смотрел на меня с вызовом.

Я занял место напротив муллы. Стоун, освобождённый от пут, сел слева от меня, всё ещё разминая затёкшие запястья и с любопытством оглядываясь по сторонам. Перед встречей он успел постричься и побриться, переодеться в простую рубаху и штаны, что дал ему лекарь, и теперь выглядел почти что цивилизованным человеком.

Лекарь Абдул-Хаким пристроился справа, у самой стены, стараясь занимать как можно меньше места. Он то и дело облизывал губы и поправлял ворот чапана. Фокс остался стоять у двери. Автомат он оставил снаружи — таково было условие муллы, и я согласился.

В комнатке повисла тишина, густая, словно дым ладана. Мулла что-то негромко сказал, и лекарь, вздрогнув, перевёл:

— Уважаемый Саид-Мулла спрашивает, готовы ли мы начинать наш примирительный маджлис?

— Начинать кого? — шепнул мне Стоун.

— Маджлис, — буркнул Абдул-Хаким. — Это примирительные судебные переговоры в шариате.

— Суд мировой, — сказал я Стоуну.

— Чего? Что ещё за «мировой» суд? Это что ещё значит?

— Не бери в голову. Просто переводи, — ответил ему я и обратился к мулле: — Готовы.

Мулла открыл заседание короткой речью. Он не встал, не повышал голоса — просто заговорил. Остальные присутствующие терпеливо ждали, пока старик не закончит.

Стоун, тем не менее, перевёл:

— Он говорит, что собрал нас здесь, чтобы восстановить мир. Сначала будут говорить истцы. Потом ты. Потом он вынесет решение.

Я кивнул. Хаджи Абдулла сидел напротив, прямой как штырь. Его кулаки лежали на коленях, и он то и дело сжимал их и разжимал. Двое других отцов будто бы нервничали. Тот, что постарше, с редкой седой бородой, крутил сухими пальцами мельницу. Второй, помоложе, высокий и жилистый, с воспалёнными глазами, сидел, подавшись вперёд, и смотрел на меня с вызовом.

Мулла дал слово Хаджи Абдулле.

Тот встал. Заговорил громко и напористо. Его голос гудел под низким потолком. Он говорил долго. Несколько раз тыкал пальцем в мою сторону. Один раз — в сторону двери, намекая, видимо, на остальных моих людей. Стоун переводил, и в его голосе не было ни иронии, ни скуки — только холодная, деловая точность.

— Мой сын Наджибулла искал сбежавшую овцу, — монотонно переводил Стоун. — Он был с двумя друзьями. Они зашли на старую мельницу. Там на них напали двое шурави. Один из них ударил моего сына в лицо. Разбил ему губу и нос. Ударил без причины. Мой сын не сопротивлялся. Он просто стоял. Я требую справедливости и платы за кровь.

Закончив, Хаджи Абдулла тяжело уселся на место. И больше ничего не сказал, уставившись на меня волком.

Мулла вызвал второго отца — того самого старика с сухими руками. Тот поднялся медленно и с определённым трудом. Говорил тихо, неуверенно, часто запинаясь. Стоун переводил, чуть склонив голову набок.

— Мой сын помогал сыну Хаджи Абдуллы искать овцу. Мой сын даже не был на мельнице. Он искал в лесу, неподалёку. Шурави схватили его и затащили на мельницу. Там толкнули на землю. Он повредил ногу. Теперь хромает. Я тоже требую платы.

Закончив перевод, Стоун глянул на меня.

— Что, правда, что ли? Вы от скуки решили местных пацанов погонять?

— Твоя задача переводить, Стоун, — холодно глянул я на него. — Обойдись без своих дурацких комментариев.

— Понял-понял. Ладно, — хмыкнул он.

Я тем временем вспоминал, как этот самый мальчик, о котором говорил старик, сидел на земляном полу мельницы и судорожно отползал от Саши. Он был внутри. Он держал магазин. Но сейчас его отец представлял его случайной жертвой, которая просто проходила мимо.

Мулла вызвал третьего — жилистого, с воспалёнными глазами. Тот вскочил почти мгновенно. Заговорил громко, размахивая руками. Его голос срывался на крик. Стоун переводил, и бровь его медленно поползла вверх.

— Мой сын вообще не был на мельнице. Он шёл домой, когда не нашёл овцу. Но шурави, которые напали на других мальчиков, потом догнали и его тоже. И тоже ударили моего сына. Он не сделал ничего плохого. Он просто шёл домой. Я требую платы за испуг.

Стоун закончил переводить, и в комнате повисла тишина. Я переглянулся с ним. Фокс у двери тихо хмыкнул. Лекарь, сидевший у стены, побледнел ещё сильнее и, кажется, если б мог, с радостью провалился бы сквозь землю.

Этот человек только что полностью подорвал доверие к своей версии. Его сын был на мельнице. Он убегал последним. Он споткнулся и упал. Его никто не бил. Но отец, услышав про деньги, решил, что может получить свою долю.

Правду говорят — голь на выдумки хитра.

Мулла поднял руку. Он явно собирался что-то сказать. Но я заговорил первым.

— Я хочу спросить, — сказал я, глядя прямо на муллу.

Стоун перевёл. Мулла посмотрел на меня и кивнул.

— Какой вопрос сейчас рассматривается? — спросил я.

Мулла нахмурился. Стоун перевёл его ответ:

— Мы рассматриваем ущерб, нанесённый сыновьям этих людей.

— И всё? А оружие? — нахмурился я.

Стоун перевёл.

Хаджи Абдулла что-то резко выкрикнул. Мулла поднял руку, и тот осёкся. Потом Саид-Мулла заговорил сам.

Стоун перевёл:

— Он говорит, что в данный момент рассматривается только вопрос об ущербе. Об оружии нет никакой речи.

— Так, ладно, — засопел я.

Очевидно было, что переговоры медленно, но верно превращаются в какой-то фарс. Мулла совершенно не принимает во внимание неудобные факты. Но вопрос с оружием был ключевым. И чтобы добиться справедливости, о которой тут все говорят, следовало начинать с него.

Вот только никому не нужна была справедливость. Все хотели «платы за кровь». Ну, или за «испуг», как вот этот, с опухшими глазами.

Ну что ж… Если вы решили играть в свою игру, то придётся мне повести свою. И вы, товарищи афганцы, будете вынуждены играть по моим правилам.

— Скажи мулле, — обратился я к Стоуну, — что я хочу взять слово. Потом переведёшь им всё, понял?

— Конечно, босс, — буркнул Стоун.

Я встал. И заговорил:

— Эти трое говорят о своих сыновьях. Но они не говорят о том, что их дети делали на мельнице. Один утверждает, что его сын искал овцу. Второй — что его мальчик просто проходил мимо. Третий — что его сын вообще шёл домой. Но я видел их всех. Все трое были внутри. Все трое вскрывали схрон. Именно тот схрон, ящик из которого хранится сейчас в доме лекаря Абдул-Хакима. Все три парня держали оружие. И что-то замышляли. И чтобы восстановить справедливость, которую все вы требуете, нужно понять, откуда взялось это оружие.

Стоун переводил. Его голос звучал ровно, но я слышал в нём холодную, жёсткую ноту.

— А теперь скажите мне, уважаемый Саид-Мулла, они хотят платы, так? Хорошо. В таком случае пусть докажут, что их слова правдивы, — продолжал я. — Иначе выходит, что мои слова против их слов. Иначе выходит, что я могу заявить, что сын Хаджи Абдуллы ударить лицо по пути домой. Ведь верно?

Когда цээрушник закончил, все трое отцов почти одновременно взорвались возмущёнными вскриками. Хаджи Абдулла что-то рычал, указывая на меня пальцем. Старик же разводил руками, что-то бормоча и поглядывая то на муллу, то на старейшину. Третий же, с опухшими глазами, кричал, указывал пальцем в небо и непрерывно призывал в свидетели правдивости его слов Аллаха.

Мулла поднял обе руки, вежливо показывая всем, что им стоило бы успокоиться. Потом заговорил.

Стоун зевнул и принялся переводить:

— Он говорит, что без доказательств слова — это только слова… и так далее, и тому подобное…

— Не отвлекайся. Говори толком, — зыркнул я на Стоуна.

Стоун ответил раздражённым взглядом. Чуть-чуть приосанился и продолжил:

— И непременно должны быть доказательства. Что одно из них — лицо сына… А, чёрт… Имя не разберу. Да и чёрт с ним… Короче, сына того бугая. Но этого мало. Нужно установить, что именно шурави нанесли ему травму. А для этого необходимо допросить свидетелей. Таких, которых стороны сочтут нужным допросить.

Мулла замолчал, и в комнатке наступила тишина. Уязвлённые отцы принялись настороженно переглядываться.

У двери украдкой потянулся Фокс, разминая застоявшиеся конечности.

Лекарь Абдул-Хаким притих у стены, кидая всем робкие, какие-то затравленные взгляды.

Мулла посмотрел сначала на отцов. Потом глянул на нас. И что-то спросил.

— Кто желает вызвать своего свидетеля? — скучающим тоном перевёл Стоун.

Видя, что отцы затихли в какой-то нерешительности, вызвался я:

— Мулла-Саид, если позволите, я могу начать.

Когда Стоун перевёл, Мулла-Саид сконфуженно посмотрел на Хаджи Абдуллу. Во взгляде его был и намёк, и вопрос, но Хаджи Абдулла медлил. Медлил так, будто судорожно соображал. Будто на ходу придумывал, какие вопросы ему задать собственному сыну, которого непременно вызовет сейчас мулла.

Наконец мулла вздохнул. И что-то бросил мне на дари.

— Он разрешает, — махнул рукой Стоун.

— Хорошо, — я вежливо улыбнулся. — В таком случае моим свидетелем будет лекарь Абдул-Хаким.