— Меня? — удивился Абдул-Хаким. — Но почему меня?

Когда Стоун перевел мои слова остальным, отцы парней, все как один принялись зло и возбужденно что-то кричать. Мулла, впрочем, быстро призвал их к порядку.

Его испуганный взгляд заметался от меня к мулле и обратно.

— Я… Я ведь… Я ведь не свидетель! — продолжил он, — я тут как лекарь! Я должен лишь установить, что у сыновей этих уважаемых людей действительно есть травмы, за которые можно требовать платы!

После лекарь заговорил уже на дари. Долго что-то объяснял мулле. Старик слушал молча и неподвижно. Лишь когда лекарь закончил, мулла чуть подался к старейшине и что-то шепнул ему на ухо. Старейшина ответил тем же.

— Какой смысл меня допрашивать? — снова заговорил Абдул-Хаким на русском, — я ведь ничего не знаю ни о каком оружии!

— А почему ты решил, — глянул я на него, — что я буду спрашивать тебя именно о нем?

Абдул-Хаким, казалось, аж вздрогнул от моего вопроса. Застыл на месте без движения.

— Ну… — замялся он.

Но я не дал ему закончить. Вместо этого обратился к мулле:

— Ну так что, уважаемый Саид-Мулла? Мне будет дозволено допросить этого человека?

Мулла мрачно опустил брови.

Я ткнул локтем Стоуна, ковырявшегося в ногтях, и тот вздрогнул. Потом зыркнул на меня и принялся переводить.

Когда перевел, здоровяк Хаджи Абдулла что-то сказал мулле. По тому я понял, что он явно возражал. Мулла же ничего ему не ответил. Он думал. Причем думал долго. Наконец заговорил.

— Этот дед говорит, — начал Стоун с таким видом, будто все происходящее окончательно ему надоело, — что целью этих переговоров является примирение. Он спрашивает, поспособствуют ли ответы лекаря тому, что примирение наступит? Или же они посеют между сторонами новый разлад?

Я ответил не сразу. Задумался на несколько мгновений.

Старик несомненно был хитер. Он прекрасно понимал, в какой щепетильной ситуации оказался. С одной стороны, он не может подмахивать этим троим без оглядки на нас. Мулла попросту опасается советских солдат. Не знает, как мы себя поведем, если он целиком и полностью займет позицию «потерпевших».

Да только эти самые потерпевшие — члены общины. И если мулла не станет отстаивать их интересы, это пошатнет его собственный авторитет.

Ну что ж. Мне это на руку. Я еще даже не начал допроса лекаря, а уже нащупал рычаг давления на муллу. И если я подберу правильные слова, ему придется занять нейтральную позицию. Придется балансировать между нашими и их интересами.

— Я слышал, — начал я, зыркнув на Стоуна, — ложь в мечети — это ложь не только человеку, но и Аллаху.

Стоун быстро понял намек и начал монотонно переводить мои слова.

— А лжесвидетельство на суде перед Всевышним в исламе — грех тягчайший. Так ли это, уважаемый Саид-Мулла?

Когда я замолчал, отцы, а особенно долговязый с воспаленными глазами, занервничали. Занервничал и старейшина. Он странно пошевелился и кашлянул. Лишь мулла остался невозмутим. Но сделал почему-то очень, ну прямо-таки очень скорбное лицо.

— Ты неплохо знаешь наши законы, молодой шурави, — ответил мулла через Стоуна.

— Отнюдь, — покачал я головой. — Но я кое-что знаю о законах общечеловеческих.

Мулла глянул на меня как-то благосклоннее. Кажется, даже сдержал улыбку.

— Потому я убежден, — продолжил я, — что примирение может наступить лишь через правду. И истину, которая остается в ее тени.

Старейшина хмыкнул. Отцы переглянулись. Лекарь почему-то побледнел еще сильнее.

— Я с этим согласен, — перевел Стоун слова Саида-Муллы. — Ну что ж. Задавайте свои вопросы уважаемому Абдул-Хакиму.

Тут не выдержал Хаджи Абдулла. Он принялся что-то рассказывать мулле. Рассказывать недовольно, почти сквозь зубы.

Стоун перевел его слова:

— Почему этот шурави спрашивает первым? — говорил Хаджи, зло зыркая на меня. — Почему мы допрашиваем уважаемого Абдул-Хакима? Он вообще не свидетель! А шурави — ответчик! Разве закон не дает право потерпевшим истцам задавать свои вопросы своим свидетелям в первую очередь?

— Это не суд, — возразил я. — Это переговоры ради примирения. А чтобы примириться, стороны разве не должны идти друг другу навстречу?

— Так и пойдите! — разозлился Хаджи Абдулла, — я хочу первым задать лекарю Абдул-Хакиму свои вопросы!

Мулла нахмурился.

— Прошу вас, друг мой. Будьте вежливее.

— Они ударили моего сына в лицо! И после этого я должен быть вежливым⁈

— Я советую вам быть вежливым, чтобы сохранить собственное лицо, — суховато проговорил я, передавая слова через Стоуна.

— Мальчишка… — разозлился Хаджи Абдулла, — ты пришел сюда и считаешь, что понимаешь наши законы⁈ Да как ты…

— Тише, тише, друг мой, — перебил Хаджи старый мулла, — прошу тебя соблюдать спокойствие.

— Но он…

— Хочу напомнить, Хаджи Абдулла, — мулла посмотрел на него уже строже. — Ты находишься в доме Аллаха.

Я почти удержался от того, чтобы хмыкнуть. За высокопарными словами скрывалось банальное: «Не перегибай, дурень. Ты всех нас потопишь».

И я оказался прав. Хаджи Абдулла считал сигнал и, буркнув сухое «прошу прощения», замолчал.

— Извинения принимаются, — несколько ехидно проговорил я. Каюсь, не удержался.

Хаджи Абдулла посмотрел на меня полным искренней, но совершенно бессильной злобы взглядом. И смолчал.

После мулла сказал, что я могу задать свои вопросы. Но, чтобы поддержать справедливость, следующий свидетель будет от истцов. И они станут задавать ему вопросы первыми.

Меня это вполне устроило.

Наконец мулла дал мне слово, чтобы я мог задать лекарю вопросы.

— Скажи, Абдул-Хаким, — начал я. — Ты ведь оказывал всем трем мальчикам помощь, так? Ты осматривал их травмы?

— Ну… Эм… — глаза лекаря забегали. — Мне… Мне отвечать на русском?

— Как хочешь, — пожал я плечами.

— Из уважения к Саиду-Мулле я буду говорить на дари, — как-то смущенно ответил Абдул-Хаким.

Вот хитрый черт. Решил, наверное, что так мне будет сложнее цепляться к словам. И если я поймаю его на противоречиях, он точно попытается съехать на том, что я, дескать, «не так понял».

Тем не менее, такое его поведение лишний раз дало повод убедиться в том, что ему есть что скрывать.

Лекарь ответил, что да. Он осматривал и обрабатывал травмы всех молодых людей.

— У Наджибуллы разбито лицо, — говорил он, — скула и губы. Били каким-то тупым и твердым предметом. У Джамала опухла нога. Ему больно наступать полной стопой. А у Алишера ссадины на руках и… — лекарь нервно сглотнул, — и синяки по всему телу…

— Очень хорошо, — кивнул я. — У меня больше нет вопросов.

Абдул-Хаким явно занервничал. Принялся вытирать вспотевшие ладони о шаровары.

Тут запротестовал долговязый. Из перевода Стоуна я понял, что он возражал против таких вопросов. Якобы в них нет смысла, потому что лекарь уже осматривал всех троих и установил, что травмы имеют место.

— Травмы есть! — разозлился долговязый, — И понятно, кем они нанесены! Шурави, вот кто их нанес! Вы их нанесли!

— И у вас есть тому доказательства? — хмыкнул я.

— Лицо Наджибуллы — вот доказательство!

— А что же доказывают ссадины вашего сына? — Я иронично улыбнулся. — Что на него напали мои люди? Или что он, как и любой другой пятнадцатилетний мальчишка, шуровал в кустах по каким-нибудь, одному ему известным делам? Допустим, пробирался к мельнице, чтобы забрать оттуда чье-то оружие и при этом остаться незамеченным.

— Ты обвиняешь меня во лжи? — Долговязый вскочил.

— А ты лжешь? — кивнул ему я вопросительно.

Долговязый вдруг раскричался, размахивая руками. Болтал он так быстро, что Стоун даже не стал переводить, совершенно равнодушно уставившись на долговязого.

— Прошу, Рахим, не заставляй меня повторять то, что я уже сказал уважаемому Хаджи Абдулле, — перебил его мулла.

Долговязый, не сказав больше ни слова, мрачно уселся на место.

После никто из истцов не стал задавать вопросов лекарю. Вместо этого Хаджи Абдулла попросил вызвать его сына, чтобы задать вопросы.

Все трое мальчишек находились во дворе. Я мельком видел их, когда мы проходили в мечеть. И теперь первого из парней, Наджибуллу, вызвали войти в комнату.

Этот парень был самым старшим из всей тройки. На вид ему было где-то лет шестнадцать или семнадцать. Наджибулла походил на своего отца: такое же крепкое, приземистое телосложение, угловатое, но пока еще безбородое лицо и тяжелый взгляд. И взгляд этот казался еще тяжелей на фоне распухшего лица. Ссадины на скуле и губах его желтели от какой-то мази, которую наложил лекарь. Мазь давно уже впиталась, оставив лишь пятна.

Парень вежливо поздоровался с афганцами. А вот нас со Стоуном и Фоксом совершенно проигнорировал. Так, будто мы тут и не находились.

Отец, Хаджи Абдулла, задавал ему вопросы. Парень отвечал как по заученному тексту: искал овцу, пришел на мельницу, чтобы посмотреть, не там ли она. Потом ворвались мы, и Саша ударил его в лицо.

— Мы не делали ничего дурного, — говорил парень. — Мы просто пришли на мельницу. Думали, овца могла спрятаться там. Мы не делали шурави ничего дурного.

— Кто это «вы»? — спросил его я.

Парень недоуменно нахмурился, словно бы и не собираясь отвечать. Ответил только, когда мулла поторопил его.

— Ну… Я… Я там был. Там был я один… — пробурчал он, то и дело поглядывая на отца, отвечавшего ему строгим взглядом.

Я хмыкнул, слушая ложь парня. А все три потерпевших отца разом помрачнели.

Когда мулла спросил меня, есть ли у меня вопросы к Наджибулле, я ответил, что вопросов нет. И такой мой ответ еще больше насторожил и муллу, и отцов, и даже казавшегося безучастным старейшину.

Когда с первым парнем закончили, поочередно вызвали и остальных. По большому счету, с ними все повторилось: их отцы задавали им вопросы, а те рассказывали ровно те же истории, путаясь, правда, в деталях.

Например, хромоногий Джамал рассказал, что я толкнул его, когда он выходил из мельницы, хотя отец его утверждал, что его не было внутри. А Алишер оговорился, что ударили его не по пути домой, а по пути на мельницу. А куда именно пришелся удар, он и вовсе толком не смог сказать.

— Есть ли у вас вопросы к Алишеру, молодой шурави? — спросил мулла, когда отец мальчика закончил задавать ему свои вопросы.

— Нет, — проговорил я.

— Хорошо. Тогда Алишер, можешь присесть с остальными.

— Пусть не спешит, — передал я через Стоуна. — Более того, я бы попросил подняться и остальных потерпевших молодых людей.

Мулла удивился. Принялся озираться то на мальчишек, то на их родителей. Взрослые тихо, но недовольно зароптали. Мальчишки же просто сидели с остекленевшими глазами и выглядели так, будто их здесь, на этом суде, и нет вовсе. Только самый младший Алишер, которому, судя по всему, не было и четырнадцати, покраснел, а глаза его стали мокреть от волнения.

— И зачем же? — спросил мулла наконец.

— Потому что у меня есть вопросы к лекарю Абдул-Хакиму, — передал я.

Услышав мои слова, лекарь аж вздрогнул. Взгляд его нервно забегал.

Помрачневший мулла жестом попросил мальчишек подняться. Те встали.

— Абдул-Хаким, — проговорил я. — Я попрошу тебя показать травмы на телах мальчиков.

Лекарь совсем растерялся, бросая взгляды то на муллу, то на отцов, то на парней.

— Я… Ну…

Затем взгляд его застыл на мулле. Саид-Мулла, темный как туча, только отвернулся.

Отцы тем временем снова принялись кричать. Долговязый опять подскочил с места. Старик с сухими руками что-то неуверенно, но возмущенно замямлил, разводя руками.

— Что такое, Абдул-Хаким? — глянул я на колеблющегося лекаря. — Что-то не так?

Он сглотнул.

— Все… Все хорошо. — А потом встал.

К парням он шел медленно, словно бы к виселице. Начал с Наджибуллы, указав на его лицо.

— Ударили… Тупым тяжелым предметом, — сглотнул он.

Потом еще медленнее подошел к Джамалу. Поколебался немного. Затем попросил его подкатить штанину. Парень медленно и неуверенно подкатил.

И все увидели его совершенно здоровую, смугловатую лодыжку.

— Ой… Не та нога… — как-то глупо промямлил лекарь, а потом сам подкатил другую штанину.

Как я и ожидал, и вторая лодыжка выглядела совершенно здоровой.

— Ты настоящий волшебник, Абдул-Хаким, — хмыкнул я. — Что у тебя за средство такое? Вон, меньше чем за час лечит ушибленную ногу.

Лекарь покраснел и ничего не ответил.

А между тем все трое потерпевших мужчин кричали так, что Стоун, перекрикивая их, чтобы перевести мою речь, даже слегка охрип.

— Тихо! Тихо всем! — не выдержал мулла.

— Но он обвиняет меня во лжи! — слабым голосом блеял старый отец Джамала. — Он говорит, что мой сын не хромает! А он хромает! Хотите, я покажу, как он хромает⁈ Джамал! Ну-ка! Похромай!

— На моем сыне нет живого места! — хватал себя за рубаху на груди долговязый отец Алишера, бешено моргая опухшими глазами, — посмотрите на него! На нем нет живого места! Его избили! Он еле держится на ногах!

Только один Хаджи молчал. Он сидел на своем месте и не сводил с меня своего мрачного, тяжелого взгляда. Он понимал, к чему все идет. Понимал это и я. И последствия, к которым мог привести весь этот фарс, явно не нравились мрачному афганцу.

— Всем молчать! — вдруг неожиданно громко рявкнул мулла.

Долговязый и старик аж вздрогнули, разом уставившись на муллу.

— Я вам повторяю — вы находитесь в доме Всевышнего! Такое поведение — низость и неуважение к Аллаху и святости этого места!

Долговязый и старик виновато опустили взгляды. Все трое мальчишек, кажется, почувствовали себя еще более виноватыми, чем их собственные отцы. Хотя, пока шел этот цирк, никто из них не сказал ни слова.

— Нам нужен перерыв, — перевел Стоун слова муллы. — Души ваши съедает беспокойство. Выйдем же на свежий воздух, чтобы охладить ваш пыл.

* * *

— Это все ваша вина! Это ваше грязное стремление нажиться завело нас в такой тупик! — зло шептал мулла.

Он и все трое отцов спрятались под тенью невысокого, кривенького абрикоса, что рос в маленьком саду позади мечети.

— Это вина шурави! — зашипел Рахим. — Чужаки! Они приходят в наш дом без разрешения! Врываются в дом лекаря! Делают тут, что хотят! Мы имеем право хоть на какую-то компенсацию!

— У меня уже второй день болит голова, — проговорил старый Абдул-Латиф, отец Джамала. — И болеть она стала, потому что шурави пришли! Потому что у меня душа теперь не на месте. А если Аллах приберет мою душу? Что я оставлю сыну и моей молодой жене⁈

— Тихо! Тихо вы! Алчные скупцы! — мулла даже голову в плечи втянул. Мельком глянул в сторону двора, где у минарета отдыхали в тени шурави, лекарь и старейшина Гуль Мухаммад. — Среди них есть тот, кто понимает дари! Мы и так на грани провала! Не нужно давать этому молодому шурави возможности снова обратить ваши слова против нас!

— Мой сын пострадал, — покачал головой Хаджи. — В моих словах нет лжи!

— Есть! Есть, Хаджи, — мулла приблизился к Хаджи Абдулле и заглянул ему прямо в глаза. — Ты знаешь, что делали ваши сыновья! Ты знаешь, зачем они пошли к мельнице и кто их послал!

Хаджи мрачно засопел и отвел взгляд.

— Шурави вооружены. У них боевое оружие. А у нас что? У нас старые винтовки давно минувшей войны. И…

— Теперь это оружие у них! Ты понимаешь, что будет, когда Карим-Паша узнает? — покачал головой мулла.

Хаджи не ответил. Отвернулся.

Мулла смотрел на него еще несколько секунд, а потом глянул на Рахима и старого Абдул-Латифа.

— Если бы не вы! Если бы не ваша глупая ложь, я бы поговорил с шурави! Я бы убедил их вернуть оружие! Но теперь поздно! Теперь их командир будет задавать вопросы! — Саид-Мулла замолчал на мгновение. Потом опустил взгляд и засопел. Затем добавил: — он уже все понимает. Просто играет с нами. Просто… Просто хочет ткнуть нас носом в нашу собственную ложь.

Старик наградил всех троих суровым взглядом.

— В вашу ложь! — закончил он.

— Мы заставим их заплатить, — выпятил впалую грудь Рахим. — Пусть отдадут его в качестве платы! И…

— Ты глупец, — холодно глянул на Рахима Саид-Мулла. — Они солдаты. А мы кто? И что будет, если мы разозлим их?

Рахим и старый Абдул-Латиф переглянулись.

— Нужно простить их, — покачал головой мулла. — Простить и забыть. Их командир — этот молодой шурави, он не по годам мудрый человек. Я смогу с ним договориться. И тогда…

— Я не ослушался? — сурово сказал Хаджи. — Простить? Они бьют моего сына, а вы хотите просто простить их?

— Я хочу защитить всех нас, — не сразу ответил мулла, заглянув Хаджи прямо в глаза. — И от шурави, и от Карима-Паши.

Хаджи поджал губы. Глянул на притихших Рахима и Абдул-Латифа.

— Защищать нужно было раньше. Когда этот глупый лекарь спрятал здесь оружие людей Карима-Паши, — тихо, зловеще тихо проговорил Хаджи сквозь зубы. — Раньше, когда шурави только ступили на нашу землю. А сейчас уже поздно.

— Еще нет, — возразил мулла. Потом вздохнул. — Вы должны понять. Должны простить их, пока беда не пришла к нам домой. Еще можно защитить наш дом силой слова.

— Но… — возразил было Рахим.

— Старейшины не одобрят вашего упрямства. И ты это знаешь, Рахим, — глянул на него Саид-Мулла.

На несколько мгновений между ними повисла тишина. Потом Рахим и Абдул-Латиф отвели взгляды в немом согласии.

— Вы правда пойдете на это? — удивленно, даже ошарашенно спросил Хаджи. — Наших детей бьют, а вы так это оставите?

— Молчи, молчи, Хаджи, — тут же зашипел на него мулла. — Я не знаю, глупые дети сами узнали про тайник, или кто-то приказал им принести оружие… Но… Но если им приказали… И если это был ты, Хаджи… Если это были все вы, — мулла обвел всех троих строгим взглядом. — Тогда, Аллах мне свидетель, мы вернемся к этому вопросу. И вы понесете наказание… Я…

— Вы все трусы, — мрачно и очень тихо прервал Хаджи муллу.

Саид-Мулла нахмурился. Остальные отцы удивленно уставились на Хаджи.

— Вы все трусы… — повторил Хаджи. — Сначала они приходят к нам, как хозяева. Потом они смеют тронуть моего сына… А теперь… Теперь вы, Саид-Мулла, хотите им все это просто спустить?

— Я хочу защитить наш кишлак, — упрямо проговорил Саид-Мулла.

Хаджи поджал губы. Покачал головой.

— Это беззаконие… Это… — Он осекся. Потом зловеще проговорил: — время слов прошло. Дальше ведите ваши глупые переговоры без меня.

С этими словами Хаджи Абдулла обернулся и пошел прочь из сада.

Остальные проводили его взглядом, храня мрачное молчание.

А потом и мулла обернулся и тяжело, но торопливо заковылял прочь.

— Куда вы, Саид-Мулла? — позвал его Абдул-Латиф.

— Пошлю за сыном, — обернулся мулла, не замедляя шага. — Хаджи Абдуллу нужно остановить. Пока он не наделал глупостей.

От автора:

* * *

Лето 1942-го. Немцы рвутся к Воронежу и Дону. Их надо задержать. Молодой политрук с опытом из прошлой жизни сделает для этого все. Ведь он защищает свою Родину — https://author.today/reader/605990