Парень немедленно рухнул в пыль. Слабо зашевелился там.

Остальные двое в ужасе отскочили: один прижался к грязной, покрытой пыльной паутиной стене, а другой и вовсе споткнулся, рухнул на задницу и принялся судорожно отползать от Саши.

Саша на миг замер над лежащим на полу мальчишкой, которого он ударил по лицу, но я успел схватить брата за плечо и рвануть его на себя.

Он попытался вырваться, дёрнулся всем телом, но я держал крепко. Пальцы сжались на его ключице, и я почувствовал, как напряжены его мышцы. Саша весь был как натянутая пружина, которая с невероятной силой распрямится в любой момент.

— Отошёл, — сказал я и оттолкнул брата. — Быстро.

Саша отшатнулся, я встал между ним и мальчишками.

— Ты че? Они…

— Стой на месте и молчи, — холодно проговорил я ему.

Саша замер. Тяжело дышал, глядя на меня исподлобья. В его глазах стояли обида пополам с непониманием. Так смотрит ребёнок, посчитавший, что строгий родитель обходится с ним несправедливо.

— Ты не понимаешь, что они делают! — крикнул Саша, указывая на мальчишек. — Они…

— Стой и молчи. — Я пристально посмотрел ему в глаза.

Саша ещё некоторое время колебался. Потом зыркнул на парня, зажимавшего разбитое лицо ладонью. Потом зло хмыкнул и отошёл.

Я повернулся к мальчишкам. Старший сидел на земляном полу, прижимая ладонь к разбитому лицу. Сквозь пальцы сочилась кровь. Двое других жались к стене — один так и застыл, где стоял, другой отлез под стену, словно бы от страха даже забыв, что нужно встать. Они смотрели на меня с ужасом. Смотрели так, будто впервые в жизни увидели, какой бывает настоящая жестокость.

Я медленно опустил автомат. Потом отошёл в сторону, освобождая им проход. Хмуро кивнул в сторону двери, указав на неё взглядом.

Старший медленно, пошатываясь, поднялся. Оглянулся на остальных. А потом первым выбежал из здания мельницы. Тот, что лежал на полу, принялся судорожно подниматься и пустился за ним следом. Почти вровень с ним убежал и третий.

Мы с Сашей остались вдвоём.

Я оглянулся на Сашу.

Он стоял у стены, опустив руки. Автомат бессильно висел на груди. Грудь же тяжело вздымалась. Я видел, как на лице брата играют желваки.

Он молчал. Я тоже. Тишина в мельнице мало-помалу густела.

— Ты спятил? — спросил я наконец.

Он поднял голову. Глаза у него были красные.

— Ты разве не понимаешь, зачем они пришли сюда? — тихо, но холодно проговорил Саша. — Разве не понимаешь, зачем им нужно оружие?

— Я понимаю, что они такие же дураки, как ты, — спокойно проговорил я.

— Их сюда прислали! — Саша развернулся и шагнул ко мне. — Прислали за оружием! Если б мы их не остановили, уже завтра нас обстреляли бы из автоматов прямо во дворе лекаря! Неужели тебе не понятно⁈

— И что ты хотел сделать? — кивнул я ему. — А? Как собирался их остановить?

Саша уставился на меня злым, волчьим взглядом. Я приблизился:

— Чего молчишь? Как, по-твоему, нужно было поступить?

— Помнишь… — Саша отвёл глаза. — Помнишь там, на девятке… Когда нас призывали… Ты рассказал мне, что помнишь будущее. Рассказал, что ты всё это уже переживал. Фокусы показывал. Рассказывал, кто что сделает. Заставил устроить этот маскарад и поменяться местами. Помнишь?

Я молчал, не сводя с него взгляда.

— Раз ты всё помнишь… — он наконец поднял глаза. — Расскажи, как было в прошлый раз. А?

Саша напряг челюсть. Я услышал, как скрипнули его зубы.

— Ты и в прошлой жизни не позволил мне убить работорговца, да? — говорил он всё громче. — Ты и в прошлой жизни нянчился со мной, как с ребёнком? Так?

Саша подошёл ближе. Настолько, что я почти мог почувствовать его дыхание.

— И к чему это всё привело? К чему? — продолжал он.

Я молча сжал зубы.

— Знаешь, я не поверил в эти твои байки тогда, — покачал он головой. — Удивился поначалу, но потом, со временем, решил, что ты просто хотел попасть в пограничники. Вот и всё. Я не злился на тебя. В десанте у меня были хорошие друзья. В десанте я нашёл настоящих товарищей. Настоящих братьев. Но знаешь что?

Он отвернулся. Перевесил автомат за спину.

— Теперь я верю тебе, — сказал он мне из-за спины. — Верю, потому что мой брат Паша не такой, как ты. Ты — какой-то другой человек. Ясно? Пойдём. Заберём оружие и…

— Хочешь знать, что было в прошлый раз? — холодно проговорил я.

Саша вздрогнул. Слегка обернулся, глянув на меня через плечо.

— В прошлый раз не было Махди, — покачал я головой. — В прошлый раз не было ни плена, ни пожара в его лагере. Ни этой мельницы. Ни даже ВДВ.

Саша обернулся сильнее. Нахмурившись, уставился на меня.

— Потому что в прошлый раз ты погиб, не прослужив в погранвойсках и года, Саша, — покачал я головой. — И сколько бы ты ни пытался загубить и свою, и мою жизнь в этот раз, я тебе не позволю.

— Что? Что ты такое несёшь? — непонимающе нахмурил он брови.

— Я выведу всех. Мы дотянем до наших, Саша, — продолжал я. — Чего бы это нам ни стоило.

Я отвернулся. Приблизился к цинку и разбросанным вокруг него магазинам и автоматам. Принялся закидывать всё в ящик.

— И глупостей делать я тебе больше не позволю, — докончил я. — Это понятно?

Саша ничего не ответил.

— Помоги всё собрать, — проговорил я, загибая крышку цинка. — Заберём с собой. Боеприпасы нам ещё понадобятся.

Он постоял ещё немного. Потом наклонился, молча взял автомат и закинул его в ящик.

И всю дорогу назад Саша не обронил больше ни слова.

Мы вышли из мельницы.

Солнце стояло высоко. Утро уже перевалило за полдень. Неся небольшой ящик, мы шли по окраине кишлака — я впереди, Саша позади. Он больше не спорил. Просто шагал, глядя на ящик, что мы несли. Я не оборачивался. И лишь временами чувствовал на своей спине неуверенный Сашин взгляд.

Что ж… Раз Саша считает, что я обращаюсь с ним как с ребёнком, то вот. Вот ему кусочек горькой правды. Правды, которую сможет принять и осмыслить не каждый. Но он сможет. Я знаю.

Я знаю, что Саша на многое способен. Он хороший солдат и хороший человек. По крайней мере, был им до того, как побывал в плену у работорговца. Несомненно, там он изменился. Стал уже не тем, кем был раньше. И от этого никуда не деться.

Однако беспокоило меня не это обстоятельство. Я видел Сашу насквозь. Его действия, слова, говорили сами за себя.

Парень озлобился. Озлобился он не на афганцев, которые, по его мнению, плетут интриги вокруг. И даже не на меня. Он зол на себя. Зол, потому что не мог соответствовать своим собственным представлениям о себе, когда попал в тяжёлые обстоятельства.

Как там говорят? «В критической ситуации ты не возвысишься до уровня своих ожиданий, а упадёшь до уровня своей подготовки». А готовым ко всему быть нельзя. Даже когда у тебя за плечами целая жизнь, ты готов ко многому. Многое можешь преодолеть. Но даже тогда иной раз приходится столкнуться с чем-то новым.

Чего уж говорить о двадцатилетнем парне, оставшемся один на один с врагами, что его окружают?

Да только Саша, может быть, и слышал о такой простой мысли. Но точно до конца не понимал её. Не понимал, потому что просто не успел в полной мере прожить.

Ведь у него всё отлично получалось. Боец он хороший, по службе продвигался потихоньку. Но у всего есть предел возможности.

Теперь у Саши было лишь два пути: либо он переживёт этот период в его жизни и закалится, оставшись собой, либо сломается под тяжестью тех событий. И станет уже другим человеком.

Как стал когда-то, после его смерти, я сам.

Мы подходили к дому лекаря, и ещё издалека я услышал шум.

Это были голоса. Много голосов. Они перекрывали друг друга, сливались в один возбуждённый гул, и чем ближе мы подходили, тем отчётливее становились отдельные выкрики. Я перехватил ящик с оружием поудобнее и ускорил шаг. Саша, чуть замешкавшийся от моего резкого движения, присел, стараясь не выронить наше добро, но устоял и тоже ускорился.

Перед домом лекаря собралась толпа. Мужчины, старики, несколько подростков. Все что-то кричали, размахивали руками. Я быстро оценил обстановку. Мулла — тот самый сухой, сгорбленный старик, которого мы видели утром, — стоял в центре, опираясь на посох. Рядом с ним трое старейшин с крашеными хной бородами. Чуть в стороне — крепкий, коренастый афганец с лицом, искажённым яростью. Он кричал громче всех.

Рядом с ним стоял тот самый парень, которому Саша засадил прикладом автомата в лицо. Он нахохлился, словно воробей, а опухшие щека и губы придавали ему ещё более надутый и недовольный вид.

Вокруг них собрались другие местные: галдящие мужчины, женщины, кто-то из них притих, кто-то звонко что-то выкрикивал. Вокруг кружили детишки, для которых всё это «собрание» было не чем иным, как поводом для каких-то очередных, одним только им известных игр.

Мои люди заняли позиции у дома. Фокс стоял у калитки, держа автомат наготове, но ствол смотрел в землю. Ковалёв прикрывал вход с другой стороны. Горохов сидел на камне, положив автомат на колено, и мрачно наблюдал за толпой. Астафьев деловито стоял у ворот во двор, изображая из себя важную шишку. Даже американец Харрис, стоявший у забора, опасливо вытянул шею, словно бы высматривая что-то в толпе.

Астахов, Садыков и Седых стояли рядом с лекарем, который метался между ними и толпой, пытаясь что-то объяснять и явно передавая муле какие-то слова Астафьева.

Когда я приблизился, лейтенант покосился на меня злым взглядом. Проговорил, снова подоспевшему Абдул-Хакиму:

— Скажите им, пусть толком расскажут, что и где они видели. Может, никто из нас и не причастен!

— Я уже сказал, товарищ командир, — лепетал лекарь, — уже сотню раз сказал! Они требуют своё!

— Что здесь происходит? — спросил я, подходя к Фоксу, хотя, в сущности, и без вопросов всё понял.

— Местные, — бросил он, не сводя глаз с толпы. — Пришли минут десять назад. Сначала просто кричали, теперь вон — чуть ли не драться лезут. Лекарь их успокаивает, но сам видишь.

Я видел. Абдул-Хаким стоял перед муллой, прижимал руки к груди и что-то быстро говорил. Его голос тонул в общем гуле. Он обернулся, увидел меня, и на его лице мелькнуло облегчение. Тут же сменившееся новой тревогой — он заметил ящик в моих руках.

Толпа тоже заметила. Крики стали громче. Отец мальчика — а это, по всей видимости, был именно он, — шагнул ближе ко мне и что-то закричал, тыча пальцем сначала в меня, потом в Сашу. Я не понимал слов, но смысл был ясен. Он требовал ответа.

Астафьев глянул на меня. Скрестил руки на груди.

— Прапорщик Селихов, — проговорил он недовольно. — Объяснитесь. Что тут происходит? Что это вы несёте?

— Подождите в доме, товарищ лейтенант, — холодно проговорил я.

— Вы же видите, — он нахмурился. — Эти люди недовольны. Они утверждают, что мы шатаемся по кишлаку и нападаем на местных жителей! Скажите, вам что-нибудь об этом известно?

— Повторяю, — нахмурился я. — Товарищ лейтенант, подождите в доме.

— Я…

К лейтенанту подошёл Садыков.

— Товарищ лейтенант, пройдёмте, пожалуйста.

— Чего? Садыков, ты…

— Пройдёмте… — настойчиво повторил он и вежливо положил ему свою крепкую, толстую руку на спину, чтобы проводить.

— Садыков, ты… Ты не видишь, что ли? — в полнейшей растерянности пробормотал лейтенант, но, как ни странно, подчинился гораздо более крепкому и грузному Садыкову.

— Для вашего же блага, — пробурчал Садыков. — Видали, что творится?

Когда вяло протестующего лейтенанта увели во двор, я поднял руку. Толпа чуть затихла.

— Абдул-Хаким, — позвал я. — Иди сюда. Будешь переводить.

Лекарь опасливо прошёл у края толпы и встал рядом со мной. Его лоб блестел от пота. Он нервно облизывал губы.

— Скажи им, что я хочу говорить с муллой, — сказал я. — И с отцом мальчика. Остальные пусть слушают.

Лекарь перевёл. Толпа сразу загудела, заволновалась, мол — какого чёрта какой-то шурави устанавливает здесь свои правила?

Однако мулла поднял руку, призывая к тишине. Толпа затихла не сразу, но постепенно гул сменился напряжённым молчанием.

Я опустился к ящику. Открыл. Достал автомат из схрона. Толпа ахнула. Кто-то выкрикнул что-то. Другие совершенно непонимающе молчали. Какая-то женщина даже вскрикнула. Я поднял автомат над головой, показывая всем.

— Спроси у них, — сказал я лекарю, — чьё это оружие. И кто спрятал его на старой мельнице?

— Оружие? — Лекарь засуетился, его глазки забегали. — Откуда бы тут, у нас, взяться советскому оружию? Тут только…

— Переводи, — нажал я.

Я заметил, что лекарь как-то странно занервничал. Причём занервничал почти сразу, как заметил, что мы несём какой-то ящик. К слову, я ничем не выдал своих подозрений. Да и сначала нужно было решить вопрос с муллой и этими зеваками.

Лекарь торопливо перевёл. По толпе пробежал ропот. Мулла нахмурился. Он что-то сказал, негромко, и Абдул-Хаким перевёл:

— Он говорит, что не знает. Он никогда не видел этого оружия. Говорю же, товарищ прапорщик, у нас тут не держат такого оружия!

— А откуда ж оно тогда взялось? — Я вопросительно приподнял бровь.

Абдул-Хаким обернулся. Взглянул на старейшин, которые о чём-то шептались, а затем и на муллу, который явно не меньше удивлялся всему происходящему.

— Я не знаю, товарищ прапорщик, — лекарь пожал плечами и снова покосился на ящик.

— Тогда почему о схроне у мельницы знали эти молодые люди?

Абдул-Хаким нерешительно покачал головой.

— К-какие люди?

Я кивнул на парня с разбитым лицом. Лекарь обернулся и глянул на него.

— Я… Я не…

— Спроси.

Абдул-Хаким спросил.

Я заметил, что мальчишка с разбитым лицом тут же что-то зашептал своему отцу. Тот, выслушав парня, сразу зло мне что-то закричал. Откуда-то из толпы раздались женские голоса. Мулла тут же призвал всех к тишине.

Старейшины тем временем переглянулись. Один из них, с самой длинной бородой, покачал головой и что-то ответил. Лекарь перевёл:

— Уважаемый Гуль Мохаммад говорит, что в кишлаке нет никакого советского оружия. А Хаджи Абдулла говорит, что его сын и его друзья лишь искали сбежавшую козу. Он… — Лекарь замялся. Прочистил горло. — Он спрашивает, зачем вы на них напали…

— Скажи Хаджи Абдулле, — холодно проговорил я, — чтобы он получше приглядывал за своим сыном. И расспросил его, не собирается ли тот уходить к душманам, в горы.

Абдул-Хаким нерешительно обернулся. Открыл рот, но тут же закрыл. Снова глянул на меня.

Я приподнял брови, давая понять, что жду.

Тогда лекарь перевёл.

Отец мальчика почти сразу раскричался, замахал руками, а вот сам пацан как-то виновато притих, пряча от всех глаза.

Мужчину, в очередной раз, успокоил мулла.

— Тогда откуда оно взялось? — заговорив громче, я обвёл толпу взглядом. — Мы нашли его на старой мельнице. Три мальчика вытащили его из подпола. Они снаряжали магазины. Они явно собирались воспользоваться этим оружием. И в кого же они хотели стрелять? Может, в шурави-чужаков, что пришли в кишлак вчера? Разве нет?

Лекарь нахмурился и приоткрыл рот так, будто не расслышал. Я жестом показал ему переводить.

Он начал говорить, не сводя с меня глаз, но потом всё же обернулся и глянул на толпу.

Толпа загудела. Мулла поднял руку, и гул стих.

Отец мальчика вдруг выступил вперёд. Он что-то закричал, тыча пальцем то в меня, то в Сашу. Я разобрал только одно слово, повторённое несколько раз: «Кровь».

— Он говорит… Говорит… — снова замялся лекарь, и голос его дрогнул, — что вы, товарищ прапорщик… Ну…

— Ну?

— Что вы не имеете права обвинять их Наджибуллу и его друзей в том, чего они не делали. Говорит, что это твой человек ударил его сына. Ударил без причины. Разбил ему лицо. Он требует наказания. Он требует… дьи. Платы за кровь.

Я посмотрел на отца. Тот стоял, приподняв бороду и скрестив руки на груди. Глаза у него были красные. Он тяжело дышал.

— Скажи ему, — сказал я лекарю, — что сначала мы выясним, откуда взялось оружие. Скажи, это оружие может навлечь беду на весь кишлак. Если уже не навлекло. А о его сыне я поговорю с ним позже. Сам.

Лекарь перевёл. Отец слушал, и его лицо темнело. Когда лекарь закончил, он снова что-то закричал.

— Он говорит, — перевёл лекарь, — что его сын не брал оружие. Что ты лжёшь. Что ты хочешь оправдать своего человека и заговариваешь всем зубы. Он говорит… — Лекарь запнулся. — Он говорит, что шурави всегда лгут.

По толпе пробежал одобрительный гул. Я почувствовал, как напряжение растёт.

Я достал из ящика магазин. Тот самый, который мальчишки так и не смогли снарядить. Поднял его, показывая толпе.

— Ещё утром этот самый магазин держал его сын, — сказал я. — И снаряжал его патронами. Он называет меня лжецом? Раз так, то ему нечего бояться. Пусть позволит мне поговорить с его сыном и его друзьями. Если хочет, пусть присутствует при этом. Но если я смогу добиться от них правды, то выйдет, что он лжец. И Аллах ему судья!

Мужчина возмущённо раскричался, стал быстро-быстро что-то говорить.

— Что он говорит? — спросил я.

Абдул-Хаким поморщился.

— Это… Это так просто не перевести… Но там в основном ругательства и проклятия. Причём очень неприличные.

— Тогда скажи ему, пускай идёт к чертовой матери.

Лекарь помялся и что-то сказал мужчине. Тот выругался и стал плеваться.

— Ну так что? Он позволит мне поговорить с его сыном? — кивнул я. — Скажи, что если слова парня окажутся правдой, я выплачу ему в двойном размере. Но если нет — это оружие мы забираем с собой.

Абдул-Хаким долго и нерешительно переводил.

Фокс тем временем подошёл и спросил:

— Товарищ прапорщик… Ты уверен?

— Да.

— Если что, платить нам нечем…

— Платить не придётся.

Когда лекарь закончил, мужчина что-то вскрикнул.

— Он согласен, — перевёл Абдул-Хаким.

Я тем временем заметил, как побледнел парень. Смуглое лицо его стало таким светлым, что припухлость и раны на губах ещё сильнее выделились на нём.

Я бросил магазин в ящик.

— Мы пришли сюда не как враги, — сказал я. — Мы пришли к лекарю за помощью. У нас есть раненые. И как только они поправятся, мы уйдём. Но если нас вынудят защищаться, мы будем защищаться. Это не угроза. Это предупреждение.

Лекарь перевёл. Мулла долго смотрел на меня. Потом что-то сказал. Лекарь перевёл снова:

— Он говорит, что понимает. Он хочет мира. Но отец мальчика требует справедливости.

— Справедливость будет, — кивнул я. — Я готов обсудить всё. Готов поговорить. Но не здесь. Не сейчас. И только в спокойной обстановке.

Отец что-то крикнул. Он явно не соглашался с муллой. Я сказал Абдул-Хакиму перевести.

— Он говорит, — замямлил лекарь, — что… что брал его сын оружие или нет, его всё равно ударил. И это сделали шурави… — он нерешительно сглотнул и мельком глянул на меня, не решаясь задержать взгляда хоть на секунду. — А значит, и заплатить нужно будет прямо сейчас. Заплатить столько, сколько того требует закон.

Отец был хитёр. Не давал перевести внимание на проблему оружия. Всегда возвращался к вопросу о плате за ранение сына. Ну ничего. У меня были мысли, как можно отбрехаться.

Но не успел я и рта открыть, как вперёд меня вышел Саша.

— Я ударил его! — крикнул он. — И если нужно — оплачу!

— Молчи, — сжал я зубы, — молчи, дурак…

— Ты был прав, — глянул на меня Саша. — Мне не стоило…

— Нельзя идти у них на поводу, — покачал я головой. — Неужели не понятно?

Отец парня что-то крикнул лекарю. Тот обернулся, открыл было рот, но я схватил его за рукав.

— Молчи, — покачал я головой.

— Он просит перевести…

— Скажи, что мы обсудим всё не здесь. И только с глазу на глаз. Понял?

Абдул-Хаким хотел было что-то мне сказать, но не успел.

В толпе кто-то закричал, и какой-то старик пробился к нам сквозь остальных зевак. За собой он тащил пацана. Одного из тех, кто был на мельнице. Пацан почему-то прихрамывал.

Старик принялся что-то нам кричать.

За ним вышел и третий мужчина, помладше. Он был один, но тоже орал во всё горло.

— Они говорят, — промямлил лекарь, — что их детей тоже побили. Что и им тоже нужно заплатить.

Я глянул на сконфузившегося Сашу.

— Спасибо, Абдул-Хаким, — проговорил я, не сводя с брата глаз. — Это я понял и без перевода.

От автора:

* * *

Лучший адвокат умер после победы в суде и очнулся Аркашкой — писарем, чьё наследство уже делят за его спиной.

https://author.today/reader/608254