Я вошёл в дом. Внутри было тихо и даже как-то темно. А еще здесь царила полнейшая разруха: стола никто не поднял. Никто не разобрал разваленных Надиром полок, валявшихся на полу. Никто не собрал черепков и склянок, осколков, что лежали всюду и хрустели под ногами.

Садыков стоял у стены, скрестив руки на груди. Увидев меня, он выдохнул и отступил в сторону, освобождая проход.

Абдул-Хаким сидел на полу, привалившись спиной к глиняной стене. Рядом валялся пустой глиняный пузырёк из-под какого-то настоя. Лекарь был бледен. Губы у него дрожали, и он то и дело облизывал их. Он поднял на меня глаза и тут же отвёл.

Несколько мгновений я просто постоял над лекарем, рассматривая его. Мужчина явно был разбит. Совершенно.

Даже когда Громила, спящий на боку на своем топчане, замычал во сне, лекарь никак не отреагировал. Даже не пошевелился.

Я опустился рядом с ним на корточки. Посмотрел на пузырёк, потом на лекаря.

— Что ты выпил?

Он молчал. Пальцы его нервно теребили пуговку на вороте рубахи.

— Абдул-Хаким, — позвал я. — Что ты выпил?

— Настой болиголова, — прошептал он. И замолчал.

Я переглянулся с Садыковым. Угрюмый сапер просто пожал плечами.

— В пузырьке было мало, — добавил вдруг лекарь и как-то горько улыбнулся. — Я не умер. Зато теперь буду несколько дней мучаться животом.

— Зачем ты это сделал? — спросил я строго.

Он поднял глаза. В них стоял страх. Нет, не страх за свою собственную жизнь, который я заметил, когда Надир достал нож. Этот страх был иным. Глубоким, въевшимся в самую душу. Страх человека, долго бежавшего от мыслей о собственной тяжелой вине, но осознавшего ее, столкнувшись лицом к лицу с последствиями своих действий.

И, видимо, не захотевшего жить с этим осознанием.

— Я знал, что он придёт, — тихо, сбивчиво заговорил лекарь. — Знал уже давно. Но всегда думал, что это будет когда-то потом. Не сегодня. Всегда знал, что смогу убежать от мыслей о том, что сделал. Но…

Он замолчал. Обхватил колени руками и сжался, как будто хотел стать меньше.

— Когда он вошёл в дом, — продолжил он, — я понял, что не смогу. Что уже не смогу убежать… Что не смогу смотреть ему в глаза. Не смогу оправдываться. Я струсил. Как тогда.

— Значит, говоришь, ты пытался убить себя из-за страха? — спросил я, вздохнув.

— Из-за вины. И из-за страха. Это одно и то же. Вина и страх — они давно стали одним.

Я смотрел на него. И понимал — он лукавит. Дело было не в вине. Лекарь долгие годы прекрасно жил с тем, что совершил. Но теперь он понял, что ему не убежать. Что Надир найдет его везде, где бы он ни спрятался. И смерть, в таком случае, станет для него мучительной, страшной и мерзкой.

Этого он испугался. Испугался боли. Испугался мести.

— Самоубийство — грех, — сказал я. — Ты знаешь, что говорит об этом твоя вера.

— Знаю, — он горько усмехнулся. — Аллах милостив. Он простит слабого. Мой настоящий грех не в том, что я пытался уйти из жизни. Мой настоящий грех в том, что случилось четыре года назад. И этого уже не исправить. Никакими молитвами. Никаким постом. Никакой смертью.

Он говорил это на удивление спокойно, почти буднично. Как о чём-то, что давно обдумал и принял.

— Ты боишься не смерти, — покачал я головой. — Ты боишься Надира.

Лекарь поднял голову. Губы его задрожали сильнее. Он молчал долго. Потом сглотнул и, обреченно выдохнув, покивал.

— Да, — прошептал он. — Я боюсь его. Я знаю, что он имеет право меня убить. Я знаю, что заслужил это. Но я боюсь боли. Боюсь крови. Боюсь смотреть ему в глаза, когда это случится. Я трус. Я всегда был трусом. Я…

Он осёкся. Закрыл лицо руками. Плечи его затряслись. Он не плакал. Только сидел и дрожал, словно бы страшная, ледяная хватка собственного осознания этой новой реальности, в которой он оказался, ледяной лапой схватила его сердце.

— Сейчас Надир тебя не тронет, — сказал я. — Я ему не позволю.

— А что будет потом? — спросил он глухо, не отнимая рук от лица. — Когда вы уйдёте? Когда я останусь с ним один на один?

Я помолчал. Потом ответил:

— Это зависит только от тебя. Ты сам решишь, что ему сказать и как смотреть в глаза.

Он опустил руки. Посмотрел на меня.

— От смерти это меня не спасет, — вздохнул он.

— Возможно.

Я поднялся.

— Но и прикончить себя я тебе не дам, — сказал я. — Моим людям нужен лекарь.

— Значит… Я теперь под замком? — жалобно спросил Абдул-Хаким. — Я невольник?

— Я спас жизнь тебе. Теперь ты спасешь жизнь моим людям, — ответил я и глянул на Громилу. — Это будет справедливо. Разве нет?

Внезапно Абдул-Хаким зашевелился, встал на колени и подлез ко мне, заискивающе ловя мой взгляд.

— Вы сильный человек! Он вас послушает! — залепетал лекарь. — Скажите ему, чтоб он меня не трогал! Скажите, чтоб ушел, когда все кончится! Я не колдун… Но… Но Аллах мне свидетель, я приложу все усилия, чтобы ваш раненый поправился как можно скорее! Клянусь жизнью!

Я едва удержался от того, чтобы скривить губы. Вид умоляющего на коленях Абдул-Хакима показался мне настолько омерзительным, что пришлось поднапрячься, чтобы скрыть от него это неприятное чувство.

Кроме того, у меня появились смутные подозрения, что отравление было игрой Абдул-Хакима. Уловкой, чтобы смягчить нас. Чтобы заставить нервничать и потерять бдительность. Ведь он тоже прекрасно понимал, что он нужен. Понимал, что не может просто отказать нам. Что на это у него не хватит смелости. А вот изобразить из себя несчастного, пытавшегося свести счеты с жизнью человека — это пожалуйста.

Абдул-Хаким знает травы. И он не мог не понимать, какую дозу яда стоит принять, чтобы проявился легкий эффект без серьезного риска для жизни.

— Я… Я слышал разговоры ваших людей! — снова торопливо заговорил Абдул-Хаким, когда решил, что мое молчание затянулось. — Вы пьете оман. Вы… Вы, наверное, не спали много ночей, да?

— Это тут при чем? — я нахмурился.

— Оман привязывает к себе крепко, — покачал головой Абдул-Хаким. — Отвыкать от него тяжело. Наверное, сейчас вы уже пьете его только потому, что без него плохо, так?

— Это не твое дело, Абдул-Хаким, — холодно ответил я.

— Я могу помочь! Я знаю отвар! Если его пить, отвыкнуть будет намного проще!

Я ничего не ответил. Вздохнул. Потом опустился и поднял флакончик. Он был закупорен пробкой.

Лекарь, наблюдая за мной, побледнел еще сильнее. Да так, что смугловатые губы его, на фоне остальной кожи лица, показались мне темными, как отработанное масло.

Я вынул пробку. И медленно вылил содержимое флакона на землю.

Абдул-Хаким наблюдал за этим, буквально остолбенев от такой неожиданности.

— Пока мы здесь, тебе ничего не угрожает, — сказал я и бросил флакон на пол. — А дальше… Дальше посмотрим.

С этими словами я обернулся и пошел вон из его дома. Садыков было хотел двинуться за мной, но я приказал ему остаться здесь. С лекарем.

Абдул-Хакиму же бросил напоследок:

— И не делай больше никаких глупостей. Не порти свою жизнь еще сильнее.

Переночевали мы спокойно. Местные, кажется, сторонились странных шурави, пришедших к их лекарю.

Иногда местные проходили мимо дома лекаря. Шли, не глядя на нас, разбивших лагерь во дворе. Делали вид, что просто прогуливаются по своим делам. Сложно было сказать — наблюдают они, или же стараются нас не замечать.

В любом случае, я сказал парням не расслабляться.

Да только если что-нибудь завертится, если придется защищаться, дело станет туго. Ведь патронов у нас уже почти не было.

И тем не менее, на следующее утро мы с Сашей вышли со двора лекаря, когда солнце уже поднялось над горами, но воздух ещё не прогрелся. Я сказал Фоксу, что иду проверить окрестности. Сашу беру с собой — лекарь велел ему больше двигаться и ходить. Сказал, что чем быстрее он вернется к нормальной жизни, тем быстрей поправится окончательно.

Фокс кивнул, ничего не спросил. Он видел, что между нами с Сашей что-то происходит, но не лез.

Саша шагал чуть позади и молчал. За всю дорогу от лекарского дома до окраины кишлака он не проронил ни слова. Я тоже не начинал разговора. Не хотел давить. Если ему есть что сказать, он скажет сам. Если нет — мои вопросы только разозлят его.

Мы прошли мимо дувалов, за которыми прятались огороды. Мимо покосившейся мечети с невысоким минаретом. Там я заметил суховатого, согбенного старичка — видать, местного муллу, что-то активно обсуждавшего с другим мужчиной, немногим моложе самого муллы.

Если это местное «самоуправление», его члены не слишком-то решительны. Раз до сих пор не пришли к нам с вопросами. Боялись, видимо.

Тогда я подумал, что надо бы навестить их самому. Сообщить, что мы не представляем угрозы. Да только проблема была в том, что, чтобы мы поняли друг друга, понадобится переводчик. А таковых у меня только два — Надир со Стоуном. И оба сидят в путах. М-да… Придется тащить кого-то из них к местным, когда вернусь. Задачка…

Я даже поздоровался с обоими старцами: вскинул руку в приветственном жесте.

Старцы, ожидаемо, не ответили, таращась на нас с Сашей мутноватыми глазами.

— И чего ты с ними здороваешься? — как-то зло бросил Саша и зыркнул на муллу. — Не ответят же.

— Вежливость никому еще не вредила.

— Вежливость… — Саша сплюнул. — Вот ты перед ними расшаркиваешься, а они, видать, уже думают, как нас со свету сжить…

— Не плюй перед мечетью, — холодновато сказал я, не оборачиваясь к брату. — Ты советский солдат, а не дикарь.

Саша зло хмыкнул, забубнил что-то себе под нос, но больше ничего мне не сказал.

Мы прошли мимо чайханы, где старики, как ни в чем не бывало, курили самокрутки под дощатым навесом. Увидев нас, они затихли и проводили нас долгими взглядами.

Женщина, набиравшая воду у колодца, поспешно скрылась за дувалом. Мальчишка-подросток, гнавший осла, замер и стоял, пока мы не прошли мимо.

Кишлак по-прежнему жил своей жизнью. Где бы мы ни появлялись, он будто бы замирал, прятался от нас. И тогда лишь тишина становилась нашим спутником.

— Как себя чувствуешь? — спросил я, не оборачиваясь.

— Нормально.

— Ничего не болит?

— Ничего.

— Дышится как?

— Нормально.

Я не стал продолжать. Его «нормально» звучало как «отстань». Я слишком хорошо знал эту интонацию. Так говорил я сам, когда был подростком и злился на отца за то, что он лез в мои дела. Только здесь другое.

Что-то подсказывало мне, что это не было Сашиной подростковой дурью, которая все еще не выветрилась у него из головы. Обида брата была глубже, серьезней, чем просто подростковая дурь.

Однако я был к этому готов. Главное — он жив. Все остальное приложится.

Саша считал, что я решаю за него. Считал, что таким образом показываю ему и окружающим свою важность. Свою «особость».

Он был не прав. Единственное, чего я хотел бы — это защитить брата. Защитить в те моменты, когда сам он не может этого сделать. Не может, не потому что слаб или обладает недостаточной волей. А лишь потому, что у него не хватает опыта.

Будь на месте Саши я сам, но без боевого и жизненного опыта всех тех лет, я поступил бы ровно точно так же. Так же защищал этого глупого, порывистого пацана, кем был в двадцать лет. Но, признаюсь, со мной было бы туже. Тогда я был вредный и задиристый, как сотня чертей.

Мы вышли к окраине. Впереди, метрах в ста, стояла старая мельница. Заброшенная, с провалившейся крышей и треснувшими стенами. Рядом — остатки водяного колеса, давно неподвижного от того, что канал, который его питал, совсем пересох. Я уже собирался обойти её и двинуться дальше, когда заметил у развалин какое-то движение.

Это были три фигуры. Мальчишки. Лет шестнадцати-семнадцати. Они крутились у входа в мельницу. Оглядывались. Один что-то держал в руках — не то свёрток, не то инструмент. Я обернулся, приказал ему вести себя тихо, и Саша замер за моей спиной.

— Давай в укрытие.

— Чего? Зачем? — удивился он.

— Тихо. Давай.

Мы сбежали с тропы и спрятались в ближайших кустах. Я указал в сторону мельницы.

— Видишь?

Саша нахмурился.

— Что они делают? — спросил он тихо.

— Не знаю, — поджал я губы. — Но они уже явно не в том возрасте, чтобы беззаботно тут играть.

— Подозрительно это как-то, — прошептал Саша и сдержал кашель.

— Надо глянуть. За мной.

Мы подобрались ближе, прячась за остатками каменной ограды. Мальчишки не заметили нас. Они зашли внутрь. Я жестом приказал Саше двигаться за мной, и мы обошли мельницу с другой стороны. Там в стене была щель — достаточно, чтобы заглянуть внутрь.

Внутри стоял полумрак. Пахло старой мукой, мышами и сыростью. Мальчишки сдвинули доски в полу при помощи небольшого металлического лома, который принесли с собой. Там был подпол.

А потом я увидел, как они вытащили оттуда что-то тяжёлое. Это был старый деревянный ящик. Не без труда его вскрыли ломом. А потом один из парней, что был постарше, принялся шарить внутри и достал… Старый АКМ.

— От суки… Я ж говорил! — глянул на меня Саша.

— Тихо, — шикнул на него я.

Мальчишка передал автомат другому. Полез внутрь снова. Достал еще один. Потом вытащил и магазины. Затем что-то завёрнутое в промасленную тряпку.

Саша напрягся. Его плечи закаменели.

— У этих сукиных сынов тут схрон, — прошептал он. — Послали мелких за оружием, чтоб нас пострелять…

— Я сказал, тихо, — строго глянул на Сашу я.

— Но… Но они вооружаются, — развел он руками и принялся стягивать с плеча автомат, который ему одолжил Фокс.

— И что ты предлагаешь? — я нахмурился. — Пострелять их прямо тут?

— Да!

— Чтоб местные нас на вилы подняли? Сколько тут взрослых мужчин? Три десятка? Пять? А сколько нас?

— А что? Сидеть и смотреть?

— Быть тихими, — качнул я головой. — И наблюдать.

Саша уставился на меня диковатыми глазами.

— Опусти автомат, — приказал я.

Он не шелохнулся.

— Опусти, а то отберу.

Саша вздохнул и медленно опустил ствол Фоксова АК к земле.

Мы принялись наблюдать дальше.

Мальчишки переговаривались на дари. Я не понимал слов, но видел: они напуганы. Тот, что постарше, говорил что-то резкое. Второй кивал. Третий, самый младший, просто держал магазин и смотрел на него, будто не зная, что делать. Эти дети не были бойцами. Никто явно не знакомил их с современным боевым оружием. Они похожи на подростков. Порывистых поначалу, когда дурацкая идея приходит в голову, но совершенно теряющихся, когда доходит до дела.

Что-то подсказывало мне, что это не местные послали их за оружием из схрона. Во-первых, нет смысла слать детей. Хватит и двух здоровых мужиков. А во-вторых, если б я был на месте здешних старейшин и хотел вооружить ополчение, я бы послал за оружием ночью, а не средь бела дня. Ну, чтобы не пугать баб и детишек лишний раз. И тем самым не выдать себя условному врагу. То есть, нам.

Саша же не видел ничего этого. И уж тем более не мыслил таким, как я, образом. Он видел только стволы. И только врагов.

— Нужно остановить их, — сказал он.

— Жди.

Мальчишки, тем временем, взяли автоматы, старший принялся раздавать остальным рожки. Достал полный цинк патронов и какое-то время думал, как его вскрыть. Потом стал просто ковырять цинк ножом, который достал из-за пояса.

Другой парень пытался не очень умело прищелкнуть магазин. Третий и вовсе игрался с затвором, щелкая им, словно тот был забавной игрушкой на пружинке.

— Надо что-то делать… — тихо, но зло зашипел Саша.

— Спокойно, — не сводя с них глаз, проговорил я. — Пока рано.

Я ожидал правильного момента. Решил, что мальчишки, скорее всего, решат снарядить магазины патронами. И начать действовать, пока они заняты и ничего не ожидают. Глупо было рыпаться сейчас. Как отсюда поймешь, есть ли в магазинах, которые они только что примкнули, патроны или же они пусты и парни просто играются?

А потом уже можно было взять их на прицел, шугануть и просто конфисковать все оружие, обойдясь без лишних жертв.

А если у старейшин будут вопросы… То что ж, я задам свои. Например, что это за оружие и для чего мальчишки достали его из тайника.

Ведь мне не нужно было, чтобы весь кишлак переполошился от лишней стрельбы.

И так и вышло. Самый старший, закончив с цинком, что-то сказал остальным и полез в ящик, достав пару запасных магазинов. Остальные же принялись откладывать оружие.

— Готовься, — сказал я Саше. — По моему сигналу…

Саша ничего не ответил. Лишь сплюнул в сторону, а потом встал и направился ко входу.

— Стой, — потянулся я за ним, чтобы схватить за одежду. Но не успел. А потому поспешил следом.

Когда Сашка ворвался внутрь, мальчишки замерли.

— Не с места всем, — проговорил я, взяв автомат наперевес. Я не надеялся, что они поймут слова. Но знал, что уловят намерение.

Но Саша не остановился со мной. Он решительно направился к пацанам.

— Саша, стоять, — строго приказал я.

Он не послушал.

— Стоять, говорю.

Снова ноль реакции.

И тогда я бросился за ним, понимая, что на уме у брата.

Но прежде чем я успел схватить его за плечо, Сашка приблизился, а потом ударил самого старшего из них в лицо прикладом.