Надир засопел.

— Зачем тебе знать? — спросил он. — Да и есть ли какой-то смысл рассказывать? Все случилось так, как случилось. Ведь верно?

— Мне придется принять решение, что с тобой делать, Надир, — покачал я головой. — А для этого я должен знать, что тобой двигало.

— Проще всего было бы просто убить меня, Саша, — зыркнул на меня Надир из-под тяжелых бровей. — И закончить все это.

— Я знаю.

Надир поджал губы.

— Ну так…

— Проще было бы не ходить к работорговцу, чтобы вытащить брата, — перебил я Надира. — Проще было бы просто продолжать службу на заставе, Надир. Но иногда приходится выбирать сложный путь.

— И верно, — немного повременив, хмыкнул Надир. — Приходится.

Некоторое время мы помолчали.

— В таком случае, ответь на вопрос, — напомнил я Надиру.

В хлеву было прохладно, но сухо. Снаружи доносились голоса: Седых пытался отогнать каких-то мальчишек, крутившихся у двора лекаря. Астафьев ругался с кем-то из саперов. Скрипнула, открываясь, и громко захлопнулась входная дверь лекарского дома.

— Ты хочешь знать? — спросил он. — Хорошо. Я расскажу. Но это долгая история.

Наконец Надир пошевелил связанными руками, устраиваясь поудобнее. Спина его привалилась к стене. Глаза уставились в щель между досками, сквозь которую пробивался солнечный свет.

— Абдул-Хаким вырос со мной, в нашем кишлаке, — проговорил он, когда взгляд его сделался пустым, провалившимся будто бы куда-то вглубь собственных надбровных воспоминаний. — Он был тихим. Очень тихим. Помню, как мальчишками мы бегали к реке, и он всегда отставал от всех. Я тащил его за собой, а он спотыкался и смеялся.

Надир сглотнул. Облизал свои раненые губы.

— Он был добрый мальчишка. Боялся лазать по деревьям. Боялся купаться в бурном потоке, когда в начале лета река разливалась во всю ширь. Боялся и не хотел драться. Когда другие мальчишки задирали его, я заступался, — Надир даже улыбнулся. — Не потому, что я был добряком, конечно. Скорее… Хотел показать остальным мальчишкам, какой я благородный. Отец мой говорил: «Ты сильный, Надир. Защищай тех, кто слабее». И я защищал. Абдул-Хакима тоже.

Он замолчал. Я видел, как дрогнули его губы. Надир шмыгнул забитым кровью носом.

— Когда я ушёл в армию, он остался. Стал лекарем. Хорошим лекарем. Все в нашем кишлаке его уважали. Он часто ходил в Дашти-Арча. Продавал там лечебные травы. Лечил людей. Иногда оставался там на ночь, если кому-то нужна была помощь. Это было обычным делом. Никто не удивлялся, что Абдул-Хаким по несколько дней не ночевал дома. И… — Надир вдруг помедлил. Помедлил так, будто ему стало сложно подобрать слова. — И в тот раз он тоже ушёл. За два дня до… Всего, что случилось.

Он осёкся. Сглотнул.

— За два дня до резни.

Надир замолчал. Потом опустил голову и глянул на меня.

— Мне бы воды. Если можно.

— Можно, — кивнул я и встал.

Выглянув на улицу, я позвал Фокса. Попросил его дать флягу. Потом вернулся, сел и напоил Надира. Отшельник пил медленно. Я чувствовал, что его мучает жажда. Однако он все равно не торопился. Будто бы тянул время. Будто бы пытался отсрочить миг, когда вновь придется говорить.

Когда Надир закончил, то утер распухшие губы предплечьем. Потом долго сидел молча. Сидел так, будто надеялся, что я больше ничего не спрошу. Что я позабыл о том, что задал свой вопрос.

— Надир? — позвал я.

Он вздрогнул. Быстро-быстро заморгал. Потом глянул на меня.

— Прости… Я…

— Ничего. Продолжай, Надир.

Надир поджал губы, словно бы собираясь с силами. Потом, наконец, кивнул. И заговорил.

— Его предупредили, Саша. Один из людей Карим-Паши, по имени Азиз. Он живёт в Дашти-Арча. Абдул-Хаким когда-то, ещё до того, как Карим-Паша появился в этих местах, вылечил Азиза от тяжёлой раны. Буквально вытащил с того света. И этот Азиз запомнил его доброту. Он пришёл к нему, когда Абдул-Хаким в очередной раз был в Дашти-Арча, и сказал, и предупредил о том, что… должно вскорости случиться. Что Карим-Паша хочет вырезать всё наше племя. Всех до единого…

Надир замолчал. Его пальцы, связанные за спиной, сжались в кулаки.

— Ты понимаешь, Саша? — глянул он на меня. — Ему сказали. У него была целая ночь и целый день. Он мог вернуться. Мог всё рассказать. Мог спасти людей. Узнай отец о том, что на нас надвигается беда, уже той же ночью все спрятались бы в горах. Но Абдул-Хаким ничего не сделал. И обрёк всех на смерть. Всех… Моего отца. Мою мать. Моего брата. Его жену. Их сына, которому было три года… — Надир сглотнул. Сглотнул тяжело, словно бы стараясь протолкнуть глубже в горло большой, острый ком, мешавший говорить. — Он мог спасти их всех. Но он испугался. Просто испугался. И ушёл. Даже не вернулся домой за вещами. Просто исчез.

Он посмотрел мне в глаза.

— А через день кишлака не стало.

Я выдержал его взгляд. Он продолжил — теперь быстрее, будто боялся, что если остановится, то уже не сможет продолжать дальше.

— Я вернулся в эти места через несколько недель после переворота и гибели Дауда. В Кабуле был хаос, и я добирался долго. Когда пришёл — нашёл только пепелище, — Надир стиснул зубы так, что я услышал, как скрипнуло. — Я хоронил всех сам. Двадцать три человека. Женщин, маленьких детей. Всех, кого смог найти. Хоронил своими собственными руками.

Проговаривая всё это, Надир не сводил с меня взгляда. Я заметил, как заблестели его глаза. Он тоже понял, что я вижу всё. И всё понимаю. И тогда отвернулся.

— Я дал себе слово, что найду тех, кто это сделал. Всех. — Проговорил он сквозь зубы. И в его голосе зазвучали настоящая, холодная злость. И не менее холодное отчаяние.

Он замолчал, уставившись в стену.

— Когда траур мой кончился, — продолжил он хрипловатым, тихим, каким-то обессилевшим голосом. — Я начал собирать информацию. Годы ушли на то, чтобы понять, выжил ли кто-то из наших…

— И выжил? Кто-то кроме тебя и Абдул-Хакима? — спросил я, когда Надир снова замолчал, и я решил, что это его молчание уже начало затягиваться.

— Да, — кивнул он. — Нескольким удалось уйти. В основном женщинам и детям. Но, насколько я знаю, все, кто выжил, давно нашли себя в других местах. Других племенах, — Надир горько усмехнулся. — Дети, кто был поменьше, наверняка уже и забыли свой настоящий дом. Не знают, что с ними стряслось.

Впрочем, эта неприятная усмешка быстро сошла с его губ.

— Выжили и несколько мужчин, которых тоже не оказалось в кишлаке в ту ночь, — продолжил он. — Но… Но насколько я знаю, Ацак подался к душманам и давно погиб. А о судьбе Джамшеда я ничего не знаю.

Он вздохнул. Опустил взгляд.

— Потом я узнал, что выжил ещё и Абдул-Хаким. Сначала я даже обрадовался, — с отвращением проговорил Надир, словно пытаясь избавиться от чего-то горького во рту. — Ведь это был мой хороший друг. Но затем… Затем я узнал, почему он выжил.

В дверь постучали. Надир медленно поднял взгляд, а я обернулся.

Внутрь заглянул Фокс.

— Товарищ прапорщик… Там… Там кое-что случилось… В общем… Тебя надо…

— Что? — нахмурился я.

— Да лекарь…

— Что-то срочное?

Фокс глянул на Надира, потом на меня.

— Не то чтобы срочное… Просто без тебя… Ну никак.

— Понял, — кивнул я. — Скоро буду. Иди.

— Есть.

Фокс скрылся за дверью. Надир перевёл на меня усталый взгляд.

— Абдул-Хаким хитрый человек, — проговорил он. — Тебе стоит поторопиться…

— Фокс сказал, что ничего срочного, — возразил я.

— На твоём месте, я бы его не недооценивал, Саша.

— Продолжай.

Надир поджал губы. Снова очень устало засопел. Видимо, отшельник надеялся, что я уйду. И больше не стану заставлять его говорить. Хотя бы какое-то время.

— Об Абдул-Хакиме мне рассказывали люди. Разные люди. Кто-то из кочевников видел, как он уходил из Дашти-Арча в тот вечер. Ходили слухи, что Азиз предупредил кого-то из нашего племени о том, что должно случиться. Как оказалось, эти слухи подтвердились. Азиз даже хвастался потом — мол, спас хорошего лекаря. Лекаря, который теперь продаёт людям Карима-Паши лечебные травы. И лечит его раненых. Я собирал эти слухи по крупицам. И наконец понял всё.

Он поднял голову.

— Он струсил, Саша. Просто струсил. Абдул-Хаким мог спасти всех, но не сделал ничего. И теперь вся моя семья, все мои родичи, люди, которых я знал с детства. Которых уважал и любил. Все мертвы, — Надир скривился так, будто увидел что-то мерзкое. И закончил: — А он живёт здесь и лечит людей. Как будто ничего и не было.

Я молчал. Ждал, пока Надир закончит. Он снова посмотрел мне в глаза.

— Я думал, он сбежал далеко, Саша. — Продолжил он. — Может, в Пакистан. Может, ещё дальше. И потому я не искал его. Просто ненавидел. И жил с этой ненавистью. А несколько недель назад узнал, что он здесь. В Дараи-Шифо. Живёт на окраине, у старой мельницы. Всё так же лечит людей. Сотрудничает с Карим-Пашой. Лечит его раненых, продаёт ему лекарства.

Он горько усмехнулся.

— Я не мог дойти до него. На берегах реки у меня слишком много врагов. Мост в одиночку не перейти. Я думал, что уже никогда не доберусь до него. А потом появился ты.

Я молчал. Он продолжал.

— Ты был моим шансом, Саша. Я помог тебе. Ты помог мне. Всё было так просто. Я думал: я приду, Абдул-Хаким увидит меня, и я убью его. Быстро. Без слов. Но когда появился ты… Когда пришли твои люди… Когда нам пришлось драться на одной стороне… Всё изменилось.

— Поэтому ты не пошёл с нами к дому лекаря, — не спросил, а утвердил я.

— Да.

Я понимал, что на душе у Надира. По правде говоря, этот человек немного напоминал мне себя самого. Напоминал человека, которым я был в прошлой жизни. Когда Саша погиб и я ничем не мог ему помочь.

Долго я был злым. Долго несознательно винил всех на свете в том, что случилось с братом. Пока не понял, что злился все эти несколько десятков лет на самого себя. И отпустил. Понял, что чтобы я ни сделал, брата не вернуть. Понял, что злиться нет смысла.

Тогда злость ушла. Но осталась пустота.

И только это странное, необъяснимое чудо, перенесшее меня в моё собственное молодое тело, позволило мне всё исправить.

С Надиром такого чуда не случилось. По крайней мере пока что.

— Ты колебался, — понял я. — Колебался не потому, что перестал винить лекаря. Ты колебался потому…

— Потому что лекарь нужен, — закончил он за мной. — Нужен вам. Вместе мы прошли через многое. И закрыть на это глаза я уже не мог. — Он вздохнул. — Но… когда я увидел лицо этого человека. Услышал яд, что он лил тебе в уши… Я потерял разум.

— Абдул-Хаким, — я поднялся на ноги. — Повинен лишь в том, что он струсил, когда нужно было действовать. И его смерть не принесёт тебе облегчения.

— Я это понимаю, Саша, — проговорил он, будто бы больше не решаясь поднять на меня взгляд.

— Настоящий враг — это Карим-Паша.

— И что? Что я могу сделать ему? — разозлился вдруг Надир и поднял взгляд. — Он знает, что я живу в местных горах. Знает, кто я такой. Позволяет своим людям торговать со мной. — Отшельник отвернулся и, спустя мгновение, вновь заговорил. Но теперь голос его прозвучал уже тише. Намного тише. — Он понимает, что я беспомощен.

— Да, — сказал я. — Ты беспомощен.

Надир, услышав мои слова, вдруг вздрогнул и уставился на меня удивлёнными, широко раскрытыми глазами.

— Ты беспомощен, пока носишь в душе эту злобу, Надир. Пока от этого душа твоя неспокойна. А настоящую силу можно найти только в спокойствии.

Надир как-то недоверчиво нахмурился. Казалось, он никогда не обращал внимания на мой возраст. Никогда не делал на нём акцент. Будто бы относился ко мне как к равному, и иногда я даже забывал, что мне снова двадцать лет.

Но сейчас он смотрел на меня взглядом, который я часто видел на лицах старших офицеров и солдат. Удивлённым. Недоверчивым и… даже ошарашенным.

— Это слова не молодого мужчины, — тихо проговорил он. — Но старца. Я… Я не верю, что ты понимаешь их суть.

— А ты? Ты понимаешь? — кивнул я ему вопросительно.

Надир отвернулся.

— Нет.

— Потому, — я вздохнул. — Пока что твои руки останутся в путах.

Надир больше не смотрел на меня. Он отвернулся к стене и уставился на неё невидящими глазами. Он думал. Поджимал и разжимал губы. Громко, неспокойно дышал.

— Ладно, Надир, — сказал я, направляясь к двери. — Я зайду позже. Если что-то понадобится, крикни кому-нибудь из наших.

Когда я вышел из хлева, увидел, как солдаты стоят у дома и что-то возбуждённо обсуждают, но тихо обсуждают. Когда они увидели меня, то затихли совсем.

Я не стал расспрашивать, в чём тут дело, потому что сразу заметил Фокса и направился к нему.

Фокс ждал меня у дверей лекарского дома. Лицо у него было напряжённое.

— Что стряслось? — спросил я и обернулся на бойцов-сапёров и Горохова, сидевшего немного поодаль, в компании хмурого, как пень, лейтенанта Астафьева.

— Лекарь, — буркнул Фокс. — Он пытался отравиться.