Я стоял и смотрел на Астафьева.

Ветер трепал волосы, забирался под одежду, холодил мокрую от пота спину. После переправы тело ещё не отошло — руки болели, бок ныл, страшно трещала голова. Оман, который я пил несколько часов назад, уже почти перестал действовать, и теперь меня накрывало тупой, тяжёлой усталостью.

Но сейчас это было не важно. Потому что я просто смотрел на лейтенанта и ждал.

Астафьев стоял у скалы. Даже в темноте я заметил, что он бледный, как полотно. Он то и дело сжимал кулаки, будто не зная, куда ему девать руки.

Гаврилов, стоящий рядом, опустил голову и будто не решался поднимать взгляда. Остальные молчали.

Даже Стоун, связанный и с кляпом во рту, перестал дёргаться рядом с люлькой и теперь наблюдал за происходящим с холодным, цепким интересом.

— Товарищ лейтенант, — повторил я. — Вы это видели?

Астафьев будто вздрогнул. Обвёл взглядом сапёров. Ковалёв стоял ближе всех, сжав кулаки. Седых — чуть поодаль, мрачный, как туча. Садыков замер с верёвкой в руках. Зуев привалился к скале, скрестив руки на груди. Рябов переминался с ноги на ногу. Все ждали.

— Я не обязан перед вами отчитываться, — проговорил Астафьев. Голос у него дрогнул, но он попытался придать ему твёрдости. — Я старше по званию. Вы не имеете права меня допрашивать.

— Я не допрашиваю, — сказал я. — Я спрашиваю.

— Это одно и то же.

— Ответьте на вопрос.

Он сглотнул.

— Они не могли знать, куда мы идём, — покачал я головой. — Значит, им рассказали.

— Может, это ваш афганец им и рассказал, — Астафьев кивнул на Надира. — Он с самого начала был подозрителен. Вы сами ему не доверяли. Вы сами его только что обвиняли. Вы…

— Надир был готов жизнью ответить за свои слова, — перебил я. — А вы готовы сделать то же самое?

— Вы мне угрожаете? — Астафьев поднял подбородок.

— Готовы или нет? — Я шагнул к нему.

Астафьев, хоть и стоял достаточно далеко, попятился.

Потом он посмотрел на нож, который всё ещё был у Надира в руках. Потом перевёл взгляд на меня. И промолчал. Я знал, что он промолчит. Потому что ему нечего было предложить, кроме слов.

— Я так и думал, — сказал я.

— Вы не понимаете… — начал он.

— Объясните.

Он оглянулся на Гаврилова. Тот не поднял глаз. Потом посмотрел на остальных сапёров, как бы ища у них поддержки. Ковалёв отвёл взгляд. Седых покачал головой. Рябов опустил глаза. Астафьев остался один. Совсем один.

— Вы… Я вас под трибунал отправлю… — судорожно проговорил он.

— Тоже мне… Напугали… — хмыкнул Громила у меня за спиной, но его улыбочка тут же сползла с лица, когда я обернулся.

— Говорите, — снова обратился я к Астафьеву.

Астафьев отошёл ещё на шаг. Кажется, его захватила паника. Он то и дело нервно поглядывал то на сапёров, мрачно ждавших, что он скажет, то на пограничников, стоящих у меня за спиной.

— Мы… — начал он, но запнулся. Потом сглотнул и утёр лицо рукой.

— Мы наткнулись на них по пути к реке, — выдохнул он наконец. — Это была случайность. Мы шли к реке. Они — от леса. Мы не ожидали. Они тоже, кажется. Но их было больше. Я приказал отступать.

— И?.. — мрачно спросил я, не сводя взгляда с лейтенанта.

— Климов и Пономаренко… Они отстали, — заторопился он ответить. — Климов плохо видел. Пономаренко пытался ему помочь. Они спотыкались. Я думал, они следом. Я думал…

Лейтенант вдруг потерял контроль над своим голосом и замолчал.

Ветер выл в ущелье. Где-то далеко внизу шумела река.

— Вы бросили их, — сказал вдруг кто-то.

Это был Ковалёв. Он сделал шаг вперёд.

— Вы бросили их, — повторил он. — И нас бы бросили, будь вы с нами. Только товарищ прапорщик не дал вам этого сделать. Он говорил, что к машине идти нельзя. Он предупреждал. А вы…

— Если бы нас было больше, — принялся оправдываться лейтенант перед рядовым, — всё было бы иначе! Это он… — Астафьев указал на меня. — Он разложил отделение! Если б не он…

— Молчите… Вы… — Ковалёв запнулся. Сглотнул. И закончил глухо: — Да какой же вы командир?

Астафьев открыл рот. И не произнёс ни звука. Он перевёл взгляд на Седых. Тот молчал. На Садыкова. Тот отвёл глаза. На Зуева. Зуев даже не пошевелился.

Я смотрел на него. Он стоял передо мной — долговязый, с этими своими усиками, которые сейчас делали его каким-то жалким.

Я вспомнил, как он говорил о документах, которые нужно спасти. О машине, к которой нужно вернуться. О долге и чести. Всё это было ложью. Не ради долга он вёл своих людей к реке. Ради собственной шкуры. Ради того, чтобы оправдаться перед начальством за потерянную технику. А когда его людям понадобилась помощь, он просто побежал.

— А что мы могли сделать? — прошептал Астафьев. — Как бы мы помогли им вдвоём? Остался только я да рядовой Гаврилов… А они… Они схватили Климова и Пономаренко. Если их допрашивали… Если они не выдержали…

Я закрыл глаза. Всё встало на свои места. Климов — парень, который почти ничего не видел и был вне себя от ужаса, что остался у врага под боком. И Пономаренко — молчаливый, напуганный, не готовый ещё к этой войне. Их пытали. Или просто пригрозили. И они рассказали про мост. Про нас. Про всё.

Нет, я не считал их предателями. По крайней мере сейчас. Они были просто мальчишками, которые прожили слишком мало… Чтобы стать солдатами.

— Вы могли послушать меня, — сказал я, открывая глаза. — Но не стали. Мы будем расхлёбывать последствия вашей ошибки, пока не погибнем или не спасёмся. Но если вы выживете, вы останетесь с ними один на один на долгие годы. Уж поверьте.

Астафьев опустил голову. Плечи его затряслись. Он больше не пытался оправдываться. Просто стоял и дрожал. Гаврилов, стоявший за его спиной, медленно отошёл в сторону.

Я обвёл взглядом остальных сапёров. Ковалёв тяжело дышал, но уже не дрожал. Седых мрачно смотрел в землю. Садыков и Зуев молчали. Рябов по-прежнему нервно переминался с ноги на ногу.

Все они только что потеряли командира. И теперь каждый из них украдкой смотрел не на лейтенанта, а на меня. Будто ждал, что я скажу делать дальше. Будто теперь я был тем, кто должен был решать.

* * *

Хехад возвращался в Дашти-Арча и чувствовал, как внутри у него закипает злость.

Он не спал вторые сутки. Глаза слипались. Бритая голова мёрзла под утренним ветром, и кожа на черепе зудела, непривычная к холоду. Он снова и снова проводил по ней ладонью, но легче не становилось.

Лошадь шла медленно, опустив голову. Хехад не подгонял её. Смысла не было. Они и так опоздали. Всю ночь проторчали у моста в надежде, что вторая группа, которую он запросил через гонца, перережет шурави путь и зажмёт их с двух сторон.

Никто не пришёл.

Шурави просто ушли, скрывшись во тьме.

И Хехад не мог сам последовать за ними. Переправы больше не было. Канат был перерезан его же собственным ножом.

Захир ехал рядом. Он тоже был мрачен. Его группа присоединилась к Хехаду ещё вчера, перед самым выходом к ущелью, и теперь эти люди разделяли общую неудачу.

Захир то и дело поглядывал на Хехада, но молчал. Только чесал свой шрам на предплечье — эту привычку Хехад знал хорошо. Захир чесал шрам, когда был недоволен.

— Зря ты потащил нас туда, — сказал он наконец, когда их лошади поравнялись боками. — Только время потеряли. И одну лошадь загнали. А лошадь была хорошей. Жалко было её стрелять.

Хехад не ответил сразу. Он смотрел прямо перед собой.

— Если бы Карим-Паша отправил людей наперерез, — проговорил он сквозь зубы, немного повременив, — шурави бы не ушли.

— Но он не отправил, — пожал плечами Захир. — Никто не пришёл.

— И это моя вина?

— А по-твоему, в этом вина Карима-Паши?

Хехад резко повернулся в седле. Конь под ним всхрапнул.

— Но точно не моя! Я сделал всё, что мог! Я выследил их! Я привёл людей! Я отрезал им путь! Если бы не я, они бы ушли спокойно, и Карим-Паша даже не узнал бы, где они!

— Значит, всё-таки Паши? — Захир холодно усмехнулся. — Ну попробуй сказать ему это в глаза.

Хехад открыл рот. И закрыл. Он знал, что не посмеет. Захир тоже это знал. Он отвернулся и больше ничего не сказал.

В кишлак они въехали, когда солнце уже поднялось. Хехад спешился у конюшни, бросил поводья мальчишке-конюху и, не говоря ни слова, пошёл к дому, где квартировал Карим-Паша. Но дома его не оказалось.

Хехад обошёл несколько саклей, заглянул к мечети, спросил у прохожих. Ему указали на конюшню. Пришлось вернуться.

Теперь Карим-Паша стоял во дворе конюшни, и вокруг него собралась небольшая толпа. Хехад протолкался сквозь моджахедов и увидел интересную картину.

Двое душманов стояли на коленях перед Каримом-Пашой. Один был с разбитым лицом. Второй, наоборот, цел, но смотрел виновато и исподлобья.

Карим-Паша говорил негромко, но все слушали, затаив дыхание. Он цитировал Коран — про то, что правоверный не должен бить брата по лицу, ибо лицо — это отражение души, дарованной Аллахом. Он говорил, что брат не должен бить брата по телу, ибо тело — аманат, только временно дарованный человеку во владение Всевышним.

А значит, покушение на него — преступление.

Потом он объявил наказание. Обидчик будет чистить конюшни неделю. И публично извинится перед пострадавшим при свидетелях, а потом выплатит ему дью. Толпа одобрительно загудела. Порядок был восстановлен.

Когда толпа разошлась, Карим-Паша поднял глаза и заметил Хехада. Жестом приказал подойти. Хехад приблизился и склонил голову.

— Докладывай.

Хехад рассказал всё. Про мост. Про то, как русские почти закончили переправу. Про то, как он приказал резать канат. Про то, что они всё-таки ушли. Про то, что он и его люди ждали подкрепления с той стороны, но никто не пришёл.

Карим-Паша слушал молча. Его лицо было спокойным. Когда Хехад закончил, он спросил:

— Ты ждал подкрепления с той стороны?

— Да, Карим-Паша.

— Зачем я должен был отправлять людей? Неужто по твоему приказу?

Хехад почувствовал, как внутри у него всё сжалось. Он открыл было рот, чтобы возразить, но Карим-Паша поднял руку, и он осёкся.

— Ты проявил инициативу, — сказал Карим-Паша. — Это хорошо. Но ты не имел на это права. Ты должен был доложить мне и ждать моего решения. А ты решил сам. И не добился результата.

— Я… — Хехад запнулся.

— Наказания не будет, — перебил его Карим-Паша.

Хехад замер.

— Знаешь почему? — продолжил Карим-Паша. — Потому что ты привёл его.

Карим-Паша указал куда-то в сторону. Хехад проследил за его жестом. У стены конюшни, на старом верблюжьем ковре, сидел Мэддокс. Его отправили в кишлак ещё вчера с конвоем, и теперь он был здесь.

Огромный, широкоплечий, с перевязанным плечом, Мэддокс сидел на месте и не шевелился. Его лицо было каменным. Глаза — пустыми. Шрам на лице, пересекавший щёку, ярко выделялся на бледноватом лице.

— Знаешь, как назвали его старики, когда первый раз увидели на посту Махди? — спросил Карим-Паша.

Хехад знал, что задавать уточняющие вопросы не было нужды. А потому промолчал.

— Его прозвали Дагдаром, — продолжал Карим-Паша. — За шрам. За рост. За то, как он дрался. Ты понимаешь?

Хехад не понимал. Он перевёл взгляд с Мэддокса на Карима-Пашу и обратно.

— Этот человек убил одного из моих людей, — продолжал Карим-Паша. — Прямо на глазах у Махди. Ты знаешь это. Американца должны были казнить. Родичи погибшего от его рук воина требуют кровной мести. Но я оставлю его жить. Потому что он послужит нам иначе.

— Как? — вырвалось у Хехада.

— Если шурави ушли через мост, они направляются к Дараи-Шифо, — Карим-Паша не смотрел на Хехада. Его голос был как всегда мягким, высоковатым и монотонным. — Мы встретим их там. А этот, — он снова кивнул на Мэддокса, — поможет нам. Он станет нашим Дагдаром. Легенда, которая крепнет среди моджахеддин, теперь будет сражаться за нас.

Карим-Паша улыбнулся. Хехад посмотрел на Мэддокса.

Тот сидел неподвижно и смотрел в землю. Его глаза ничего не выражали. Он не мог понимать их слов. Но Хехаду показалось, что всё он понимает. Что в этой пустоте зрачков прячется что-то тёмное. Что-то, что ждёт своего часа.

* * *

Надир сидел на камне, в стороне от всех. Волки лежали рядом — Кара-Тар положил морду на лапы, Ак-Тар вытянулся во всю длину и дремал.

Привал был коротким.

Группа растянулась по склону: сапёры сидели кучкой, Горохов привалился спиной к дереву и вытянул раненую ногу, Саша лежал на салазках и смотрел в небо. Селихов стоял чуть поодаль, спиной ко всем, и что-то высматривал впереди. Надир старался не смотреть на него.

Они не разговаривали с тех пор, как покинули ущелье. Вернее — с тех пор, как Селихов схватил его за грудки и спросил, не он ли рассказал духам про тропу.

Надир ответил честно. Он тогда готов был умереть за свои слова. Но Селихов ножа не взял. Но и не поверил Надиру до конца.

И теперь между ними висела тишина. Тяжёлая, вязкая, как смола.

Надир понимал, почему Селихов не верит. Он сам дал повод. Он недоговаривал. Он уходил от ответов. Он тащил Селихова к лекарю, прикрываясь заботой о Саше, но на самом деле у него была своя цель. Он до сих пор её не раскрыл.

И пусть ему хотелось, очень хотелось всё рассказать Селихову, он боялся. Боялся, что своевольный шурави захочет вмешаться.

К нему подошёл Громила. Надир услышал его тяжёлые, грузные шаги, — но не обернулся. Громила постоял немного, будто не решаясь заговорить, потом присел рядом на корточки.

— Слышь, Надир, — сказал он негромко. — А нету ли у тебя той дряни, что прапорщик пьёт?

Надир медленно повернул голову.

— Оман?

— Ну да. Оман. Трава эта горькая. У него кончилась. Я видел, как он допил последний глоток сегодня утром. А теперь ходит хмурый и злой, как чёрт. Спасу от него нет никакого. Ко всем цепляется. Вот я и решил… для общего блага, так сказать…

Надир помолчал. Потом спросил:

— Так это он тебя подослал?

— Кто? Прапорщик? — Громила даже фыркнул. — Да ты чё? Чтоб он у кого-то помощи просил? Да не в жизнь. Он скорее сдохнет, чем попросит.

— Тогда почему ты просишь за него?

Громила вздохнул. Опустился с корточек на землю, вытянул ноги. Посидел немного, подбирая слова.

— Понимаешь, Надир, — начал он, — я ж его уже неплохо знаю. С самого первого дня, как он на заставу пришёл. Я тогда ещё старшим стрелком был. Мы его не сразу приняли. Думали — ну, очередной. Молодой. Со стороны. Чего он стоит? А он… — Громила замолчал, подбирая слова.

Надир ждал.

— Был у нас на заставе паренёк один, — снова заговорил Громила. Надир подумал, что заговорил он с теплом. Словно бы рассказывал о доме.

— Молодой совсем, — продолжал Громила. — Только из учебки. С деревни. С младых ногтей работал, не до учёбы было. Мамке помогал, потому как был уже одним мужиком в доме. Потому писал жутко. С ошибками. Он переживал сильно. Мамке всё порывался письмо написать, что он живой. Да боялся, что получится невпопад. Стеснялся ещё — кого попросишь? Все свои дела делают, устают. А Селихов это заметил. Ничего не сказал. Просто вечером подошёл к нему с бумагой и конвертом. Сел и говорит: «Диктуй». И написал всё под диктовку. Парень ему диктует, а сам аж красный весь, губы дрожат. Товарищ прапорщик написал, конверт запечатал. И молча ушёл. А через месяц тот паренёк письмо от матери получил. Оказалось, Селихов ещё и от себя пару строк приписал — мол, служит ваш сын хорошо, не беспокойтесь.

Громила замолчал. Потом добавил:

— Товарищ прапорщик никому об этом не рассказывал. Никто и не знал. А как его ранили ножом, так за обедом парень тот и проболтался. Мы тогда сидели несколько дней и все ждали: очухается ли прапор наш или нет. Все переживали. А тот парень, видать, сильней всех переживал.

Надир слушал. Ветер шевелил ветки дерева над головой. Волки дремали.

— А один раз мы сидели на голодном пайке пару дней, — продолжал Громила. — Я стоял в наряде у кухни — наказали за что-то, уже не помню. Смотрю: Селихов выходит. Свой паёк — хлеб и банку тушёнки — отдаёт одному бойцу. Тот первого года службы, а уже успел заразой какой-то переболеть. В госпитале три месяца провалялся. Да прислали к нам ещё ослабшим. Тяжко ему было очень тут, да куда денешься? Вот Селихов отдал ему свой паёк и говорит: «Я не голоден». И ушёл, — Громила вздохнул. — А я ж видел — он за весь день ничего не ел. А едово своё отдал без колебаний. И никому не сказал.

Громила замолчал. Потом повернулся к Надиру и сказал тихо:

— Такие дела, Надир. Он никогда не скажет, что ему плохо. Никогда ничего не попросит. Он просто делает. За всех. А мы — мы просто идём за ним. Потому что он не сдаётся. Даже когда висит над пропастью на волоске от смерти. Даже когда у него кончился Оман и всё тело ноет. Он молчит и идёт дальше. И мы идём за ним. Потому что он — вот такой. Понимаешь?

Надир долго смотрел на Громилу. Потом перевёл взгляд на Селихова. Тот стоял в стороне, спиной ко всем, и смотрел вдаль.

Надир встал.

— Иди, Громила, — сказал он. — Я ему оман сам принесу.

Громила улыбнулся и поднялся. Отряхнул штаны. Уже уходя, обернулся:

— Так а на охоту завтра ты с нами тоже пойдёшь? А то мы с ним собираемся.

— А почему он тебя берёт? — хмыкнул Надир. — Почему не Фокса?

— Да чёрт его знает, — Громила пожал плечами и разулыбался. — Видимо, хочет подстрелить какого-нибудь козла пожирнее. А потом заставить меня одного на горбу этого козла тащить.

Надир тоже позволил себе улыбнуться:

— Пойду, — сказал он. — Если возьмёт.

* * *

Утро выдалось ясное и холодное. Солнце только-только поднялось над горами, и длинные тени от скал лежали на каменистых склонах, как полосы тёмной ткани. Ветер здесь, на высоте, был колючим и сухим. Он забирался под одежду, выдувал тепло.

Мы шли втроём: я, Громила и Надир.

Волки бежали впереди, то исчезая за валунами, то появляясь снова. Иногда они замирали, принюхивались, и тогда Надир останавливался и ждал. Он читал их поведение, как я, егерем, когда-то читал следы в тайге. В этом мы с ним были похожи.

Между нами установилось молчаливое перемирие. После того разговора на мосту, после того, как он дал мне нож, мы почти не говорили.

Но что-то изменилось.

Вчера вечером он подошёл ко мне сам — молча, не глядя в глаза, и протянул бурдюк со свежим оманом. Я взял. Он кивнул и отошёл. И всё. Никаких слов. Никаких объяснений. Но это было именно то, что нужно. Не какие-то пустые извинения. Не бесполезные оправдания. А просто поступок.

— Ну и где твой козёл? — спросил Громила, переводя дух. Он шагал позади, с пулемётом на плече. Патронов к РПК у него не было — последние расстрелял Горохов у моста. Но Громила всё равно таскал его с собой. По привычке. Или потому что так чувствовал себя увереннее.

— Следы свежие, — отозвался Надир, не оборачиваясь. — Он где-то здесь. Пасся наверху и спустился.

— Может, уже ускакал куда подальше, — буркнул Громила. — От твоих волков за версту псиной несёт.

— Мускусом, — поправил Надир. — Они молодые, но взрослые. Кровь играет.

— Пускай она играет где-нибудь подальше от меня, — проговорил Громила и уселся на камень, утирая пот со лба.

Кара-Тар, при этом, как бы невзначай пробегая мимо, остановился у его камня, приопустил круп, и я услышал, как зажурчало.

Громила аж подскочил.

— Ты чё творишь, зараза пархатая⁈ — крикнул он и даже замахнулся на волкособа пулемётом, словно дубиной. — Я тебе чё, пень трухлявый, чтоб под меня ссать⁈

Кара-Тар равнодушно глянул на Громилу, пошаркал у камня задними лапами и как ни в чём не бывало посеменил куда-то вперёд.

— Ветер в нашу сторону, — спокойно ответил Надир, наблюдая за всей этой картиной. — Псы не при чём.

Я слушал их перебранку и молчал. После вчерашнего омана голова прояснилась, но тело всё ещё ныло. Бок, потревоженный переправой, давал о себе знать при каждом резком движении. Я старался не показывать этого. Громила, кажется, всё равно замечал. Надир — тем более.

Следы вывели нас на небольшую каменистую площадку. Недалеко отсюда, на склоне, среди низкорослого кустарника и серых валунов, паслось несколько горных козлов. Они стояли метрах в семидесяти, настороженно поводя ушами.

— Двое, — прошептал Надир. — Молодой и старый.

— Старого не трогаем, — сказал я. — Мясо жёсткое. Молодого берём.

— Я сниму, — Надир уже вскидывал винтовку.

— Нет, — я остановил его жестом. — Громила. Давай.

Громила удивлённо глянул на меня.

— Чего я? У вас винтовка, у меня пулемёт без патронов.

— Возьми у Надира, — сказал я. — Сможешь? Или слабо?

— Ты чё, товарищ прапорщик, — рассмеялся Громила. — Никак помирать собрался? Решил себе на замену на случай, если мы тут навсегда останемся, вырастить?

— Отставить, — ответил я. — Так стреляешь или нет?

Громила помедлил. Потом кивнул. Взял у Надира винтовку, пристроил на валун. Прицелился. Я видел, как он щурится, как палец ложится на спусковой крючок. Громила никогда не был снайпером. Но сейчас это было не важно. Важно было, чтобы он сам попробовал.

— В брюшину не попади, — проговорил севший рядом Надир. — А то всё мясо испортишь. Целься в шею. Или грудную клетку.

— Да уж я как-нибудь без сопливых… — весь напрягся Громила.

Сухо хлопнул выстрел. Козлы дёрнулись. Старый сразу ушёл вверх по склону, молодой рванулся было за ним, но пробежал несколько метров и начал заваливаться на бок. Громила попал.

— Есть! — выдохнул он. — Видали⁈ Я ж говорил, что могу!

— Да? Это когда это? — хитровато глянул на него Надир.

— А ты помалкивай, дед, — шикнул на него Громила. — Ты, небось, за всю жизнь никогда такого козла не ложил! Гля, какой красивый!

Надир только хмыкнул и закатил глаза.

— Молодец, — сказал я. — Теперь тащи.

— Чего⁈ — лицо Громилы вытянулось. — Я ж пулемётчик! Мне по штату за козлами бегать не положено!

— По штату тебе положено слушать прапорщика, — ответил я. — Давай. Надир, помоги ему.

Надир улыбнулся и пошёл к добыче. Я проводил их взглядом и уже собирался двинуться следом, как вдруг замер. Что-то было не так. Я почувствовал это раньше, чем понял. Волки застыли. Ак-Тар поднял голову и зарычал — низко и как-то утробно. Кара-Тар вытянул шею и стал нервно оглядываться.

— Стоять, — сказал я тихо.

Громила и Надир замерли. Я медленно обвёл взглядом склон. И увидел.

Свежий помёт. Крупный. Медвежий. Земля вокруг была разрыта — зверь искал коренья. И судя по тому, что трава ещё не успела подвянуть, прошёл он здесь совсем недавно.

— Медведь, — сказал я.

— Где? — Громила закрутил головой.

— Здесь. Был недавно, — я прислушался, оборачиваясь. — Может, до сих пор рядом бродит.

— И что теперь? — удивлённо спросил Громила.

— Теперь уходим. Если он почувствует кровь и придёт, будет уже не до шуток.

— Да что нам тот мишка? — Громила перехватил пулемёт поудобнее. — У тебя автомат. У Надира — винтовка. Отобьёмся.

— У меня — патронов полрожка, — покачал я головой. — Этого хватит, чтобы разозлить зверя, но не хватит, чтобы остановить. А он здесь хозяин. Не мы.

— А козёл? — Громила развёл руками. — Давайте хоть его заберём, а?

— Нельзя, — покачал я головой.

— Это почему ж?

— Ветер в нашу сторону, — напомнил Надир.

— И запах крови может привести его к лагерю, — кивнул я.

Громила хотел возразить, но Надир тронул его за плечо.

— Прапорщик прав, — сказал он негромко. — Медведь в горах — это не шутка. Особенно если он голоден. А он голоден, если роет коренья. Лучше уйти.

Громила выдохнул. Посмотрел на меня, на Надира, на волков, которые всё ещё рычали на что-то неведомое. Потом кивнул.

— Ладно. Уходим.

Мы двинулись в обход. Я шёл первым, стараясь не шуметь. Надир держался рядом, волки — у ног. Громила замыкал.

Мы уже почти обошли предположительно самый опасный участок. Оставалось метров тридцать до гребня, за которым начинался спуск к лагерю. И тут Громила споткнулся.

Это был небольшой камень, скрытый в траве. Он запнулся, выругался, попытался удержать равновесие и ухватился за куст. Куст затрещал. Громила, приложившийся коленом, заматерился.

Я замер. Надир замер. Волки застыли. Даже Громила осёкся и поднял голову с таким видом, будто его застали за каким-то непристойным делом.

Вокруг стояла горная тишина. Только ветер шумел над склоном.

И вдруг раздался треск. Треск тяжёлый, грузный. Из-за скалы, метрах в двадцати, вышел медведь.

Он был огромный. Бурая шерсть на загривке стояла дыбом. Крупную морду покрывали светлые, отчётливые шрамы. Маленькие глазки смотрели прямо на нас.

— Вот и приплыли, — выдохнул Громила, не решаясь встать на ноги.

— Спокойно, — сказал я. — Не двигаться. Не бежать.

Медведь встал на задние лапы. Рёв прокатился по склону, ударил в уши, отразился от скал. Громила медленно встал и попятился.

— Саня… — прошептал он.

— Тихо, — сказал я, снимая автомат с плеча на всякий случай, — всё будет нормально. Только без резких движений.

Медведь грузно опустился на четыре лапы. И пошёл в нашу сторону. Медленно. Тяжело. Будто бы оценивая нас на ходу.

— Зашли на его территорию, — тихо сказал Надир, сжимая винтовку в руках. — Он тут — главный охотник. Других ему на его земле не надо…

— С-сука… Здоровый какой, — Громила, застыв на полусогнутых, принялся топтаться на месте, словно не зная, бежать ему или остаться на месте.

Медведь остановился. Привстал, нюхая воздух. Казалось, его больше привлекали даже не мы. Медведь то и дело посматривал на волкособов, застывших справа и слева от нас.

Ак-Тар просто стоял, зловеще уставившись на зверя. Кара-Тар рычал, припав к земле у ноги Надира.

— Волки… Волки его раздражают, — проговорил Громила дрожащим голосом.

Я глянул на Надира.

— Попробуем отвлечь. Дай им команду, чтоб увели медведя подальше.

— Не могу, — сглотнул Надир.

Я нахмурился.

Громила зыркнул на Надира.

— Почему?

— Потому что они меня не оставят, — покачал головой Надир.

Медведь шумно выдохнул. Обратил могучую голову куда-то в сторону, к кустам. Казалось, его что-то там заинтересовало. А потом шагнул было прочь. И тут у Кара-Тара сдали нервы. Пёс, решивший, видимо, что медведь его испугался и отступает, выскочил перед нами, заслоняя Надира холкой, и залаял на зверя.

Надир тут же зло крикнул псу что-то на дари.

Медведь с невероятной для такого существа быстротой повернулся к псу, заревел на Кара-Тара. Волкособ не угомонился.

Даже больше, к нему присоединился его брат, и это заставило зверя вновь подняться на задние лапы. Медведь взревел опять, показывая нам огромную алую пасть.

Надир принялся ещё громче кричать на обоих волкособов, Громила заматерился пуще прежнего, беря пустой пулемёт наизготовку по привычке. Я передёрнул затвор автомата.

И в этот момент гигант-медведь ринулся в нашу сторону.